Неточные совпадения
Меня любили отдельные люди, иногда даже восторгались мной, но мне всегда казалось, что меня не любило «общественное мнение», не любило светское общество, потом не любили марксисты, не любили широкие круги
русской интеллигенции, не любили политические деятели, не любили представители официальной академической
философии и науки, не любили литературные круги, не любили церковные круги.
И в этом я отличаюсь от других течений
русской религиозной
философии, которая чувствует большую связь с Платоном и Шеллингом.
В эти годы подготовлялась
русская оригинальная религиозная
философия.
Если от Мережковского меня отталкивала двойственность, переходящая в двусмысленность, отсутствие волевого выбора, злоупотребление литературными схемами, то от Флоренского отталкивал его магизм, первоощущение заколдованности мира, вызывающее не восстание, а пассивное мление, отсутствие темы о свободе, слабое чувство Христа, его стилизация и упадочность, которую он ввел в
русскую религиозную
философию.
Проблематику
русской религиозной
философии очень трудно было сделать понятной западному христианскому миру.
Его отношение к
русской мысли было трогательно, он раздирался между К. Бартом и
русской религиозной
философией.
Из книг другого типа: «Судьба человека в современном мире», которая гораздо лучше формулирует мою
философию истории современности, чем «Новое средневековье», и «Источники и смысл
русского коммунизма», для которой должен был много перечитать по
русской истории XIX века, и «
Русская идея».
Религиозная
философия есть очень
русский продукт, и западные христиане не всегда ее отличают от теологии.
Перед самым началом войны 1914 г. между обоими направлениями наметилось некоторое сближение, которое, по-видимому, и стало бы «магистральной линией» развития
русской философии, если бы развитие это не было прервано разразившейся в 1917 г. катастрофой.
Козлов и Лопатин свидетельствуют о том, что в России была самостоятельная философская мысль, но они не представляют оригинальной
русской философии, всегда тоталитарной по постановке проблем, всегда соединяющей теоретический и практический разум, всегда окрашенной религиозно.
Неточные совпадения
— Вы, милостивый государь, войдите в мое положение… Посудите сами, какую, ну, какую, скажите на милость, какую пользу мог я извлечь из энциклопедии Гегеля? Что общего, скажите, между этой энциклопедией и
русской жизнью? И как прикажете применить ее к нашему быту, да не ее одну, энциклопедию, а вообще немецкую
философию… скажу более — науку?
— «Западный буржуа беднее
русского интеллигента нравственными идеями, но зато его идеи во многом превышают его эмоциональный строй, а главное — он живет сравнительно цельной духовной жизнью». Ну, это уже какая-то поповщинка! «Свойства
русского национального духа указуют на то, что мы призваны творить в области религиозной
философии». Вот те раз! Это уже — слепота. Должно быть, Бердяев придумал.
— Осталось неизвестно, кто убил госпожу Зотову? Плохо работает ваша полиция. Наш Скотланд-ярд узнал бы, о да! Замечательная была
русская женщина, — одобрил он. — Несколько… как это говорится? — обре-ме-не-на знаниями, которые не имеют практического значения, но все-таки обладала сильным практическим умом. Это я замечаю у многих:
русские как будто стыдятся практики и прячут ее, орнаментируют религией,
философией, этикой…
Возможно, что тевтон соблазнится и задачей теологизации материализма, немцы иррациональны не менее
русских, но привычка к
философии не мешает им еще раз грабить французов.
Отношения между
русским народом, которого славянофилы прославляли народом безгосударственным, и огромным
русским государством до сих пор остаются загадкой
философии русской истории.