Неточные совпадения
Киреевский, им выражена так: «Внутреннее сознание, что есть в глубине души живое общее сосредоточие для всех отдельных сил разума, и одно достойное постигать высшую истину — такое сознание постоянно возвышает самый образ мышления человека: смиряя его рассудочное самомнение, оно не стесняет
свободы естественных законов его мышления; напротив, укрепляет его самобытность и вместе с тем добровольно подчиняет его
вере».
Но остается часть
свободы для будущего и остается возможность
веры в будущее.
В русской христианской мысли XIX в. — в учении о
свободе Хомякова, в учении о Богочеловечестве Вл. Соловьева, во всем творчестве Достоевского, в его гениальной диалектике о
свободе, в замечательной антропологии Несмелова, в
вере Н. Федорова в воскрешающую активность человека приоткрывалось что-то новое о человеке.
Принятие
свободы означает
веру в человека,
веру в дух.
Но были и такие, которым удавалось соединить совершенную
свободу науки с искренней православной
верой.
Евангельская
вера — абсолютная форма религии и погружена в безграничную
свободу.
Все, что ты вновь возвестишь, посягнет на
свободу веры людей, ибо явится как чудо, а свобода их веры тебе была дороже всего еще тогда, полторы тысячи лет назад.
Мир католический соблазнился свободой, склонялся к отрицанию свободы, отрицанию
свободы веры, свободы совести, к насилию в истине и добре.
Неточные совпадения
«Нет. Конечно — нет. Но казалось, что она — человек другого мира, обладает чем-то крепким, непоколебимым. А она тоже глубоко заражена критицизмом. Гипертрофия критического отношения к жизни, как у всех. У всех книжников, лишенных чувства
веры, не охраняющих ничего, кроме права на
свободу слова, мысли. Нет, нужны идеи, которые ограничивали бы эту
свободу… эту анархию мышления».
Заседали у
Веры Петровны, обсуждая очень трудные вопросы о борьбе с нищетой и пагубной безнравственностью нищих. Самгин с недоумением, не совсем лестным для этих людей и для матери, убеждался, что она в обществе «Лишнее — ближнему» признана неоспоримо авторитетной в практических вопросах. Едва только добродушная Пелымова, всегда торопясь куда-то, давала слишком широкую
свободу чувству заботы о ближних,
Вера Петровна говорила в нос, охлаждающим тоном:
Не пускать
Веру из дому — значит обречь на заключение, то есть унизить, оскорбить ее, посягнув на ее
свободу. Татьяна Марковна поняла бы, что это морально, да и физически невозможно.
— Да,
Вера, теперь я несколько вижу и понимаю тебя и обещаю: вот моя рука, — сказал он, — что отныне ты не услышишь и не заметишь меня в доме: буду «умник», — прибавил он, — буду «справедлив», буду «уважать твою
свободу», и как рыцарь буду «великодушен», буду просто — велик! Я — grand coeur! [великодушен! (фр.)]
— Какая ты красная,
Вера: везде
свобода! Кто это нажужжал тебе про эту
свободу!.. Это, видно, какой-то дилетант
свободы! Этак нельзя попросить друг у друга сигары или поднять тебе вот этот платок, что ты уронила под ноги, не сделавшись крепостным рабом! Берегись: от
свободы до рабства, как от разумного до нелепого — один шаг! Кто это внушил тебе?