Неточные совпадения
Основное противоречие моего мнения о социальной жизни связано с совмещением во мне двух элементов — аристократического понимания личности, свободы и творчества и социалистического требования утверждения достоинства каждого человека,
самого последнего из людей и обеспечения
его права на жизнь.
Начало же равенства
само по себе не имеет самостоятельного значения,
оно подчинено свободе и достоинству личности.
Можно было бы сказать, что, став христианином, я принял образ Христа в Легенде о Великом Инквизиторе, я к
нему обратился, и в
самом христианстве я был против всего того, что может быть отнесено к духу Великого Инквизитора.
Но, с другой стороны, христианство необычайно возвышает человека, признает
его образом и подобием Божиим, признает в
нем духовное начало, возвышающее
его над природным и социальным миром, признает в
нем духовную свободу, независимо от царства кесаря, верит, что
сам Бог стал человеком и этим возвысил человека до небес.
Лицо человеческое есть
самое изумительное в мировой жизни, через
него просвечивает иной мир.
Единственное истинное гипостазирование есть гипостазирование
самого человеческого существа, понимание
его как личности.
Свободный же существует
сам по себе,
он имеет в себе своё качество без коррелятивности с противоположным
ему.
Христос — свободный,
самый свободный из сынов человеческих,
Он свободен от мира,
Он связывает лишь любовью.
Он тиран если не в большом, то в малом, если не в государстве, не в путях мировой истории, то в своей семье, в своей лавке, в своей конторе, в бюрократическом учреждении, в котором
он занимает
самое малое положение.
Та же сила, которой
он порабощает другого, порабощает и
его самого.
Он называл государство
самым холодным из чудовищ и говорил, что человек начинается лишь там, где кончается государство.
А при лживости и подкупности прессы результаты получаются
самые ужасные в смысле порабощения человека, лишения
его свободы совести и суждения.
Впрочем, у
самого Платона была и вечная истина, несмотря на
его отвлеченный онтологизм.
Он сам есть свобода и дает лишь свободу.
Достоевский повсюду преследует эту мировую гармонию, и это в
нем самое христианское.
В этом отношении мысль Канта сохраняет своё непреходящее значение, хотя
он сам не сделал из этой мысли нужных выводов.
В этой технической власти человек освобождается, частично освобождается от рабства у стихийных сил природы, но легко попадает в рабство у
самой созданной
им техники.
И
ему трудно противопоставить свою судьбу деспотическим притязаниям общества, потому что социальный гипноз устами социологов разных направлений убеждает
его, что
самую свободу
он получил исключительно от общества.
Человек находится в дурной рабьей зависимости от общества, и
он сам создает эту зависимость, гипостазируя общество, создавая о
нем мифы.
Романтизм не верит в возможность достижения совершенства творческого продукта в объективированном мире,
он устремлен к бесконечности и хочет это выразить,
он погружен в мир субъективности и более дорожит
самим экзистенциальным, творческим подъемом, творческим вдохновением, чем объективным продуктом.
Иллюзия эта выражается в обычном сознании, что человек находится в рабстве у внешней силы, в то время как
он находится в рабстве у
самого себя.
Человек — раб окружающего внешнего мира, потому что
он раб
самого себя, своего эгоцентризма.
Пер Гюнт хотел быть
самим собой, быть оригинальным индивидуумом, и
он совершенно потерял и загубил свою личность.
Он именно был рабом
самого себя.
Человек попадает в
самые разнообразные формы рабства, когда
он может противопоставлять порабощающей силе лишь разорванные элементы, а не целостную личность.
Рабство человека у
самого себя, делающее
его рабом «не-я», всегда означает разорванность и раздробленность.
В этом строе, который фактически был строем капиталистическим, индивидуум был раздавлен игрой экономических сил и интересов,
он раздавлен
сам и раздавливал других.
Индивидуалист — раб
самого себя,
он прельщен рабством у собственного «я», и потому
он не может противостоять рабству, идущему от «не-я».
Освобождение человека от рабства у мира, от порабощенности
его внеположными силами есть освобождение от рабства у
самого себя, у порабощающих сил
его «я», т. е. от эгоцентризма.
Величайший соблазн человеческой истории есть соблазн царства, и в
нем скрыта
самая большая порабощающая сила.
Соблазн царства принимает
самые разнообразные формы в истории,
он трансформируется и вводит людей в заблуждение.
От французской революции получил
он идеи мировой демократии, соединенных штатов Европы,
сам же присоединил к этому демоническую волю к могуществу и пожирающий империализм, который
его и погубил.
Бесспорно, государство имеет
самую большую власть над человеческой жизнью и
оно всегда имеет тенденцию переходить установленные для
него пределы.
Есть высшая правда в том, что человек есть существо самоуправляющееся,
он сам должен управлять собой, а не
им управлять.
Террор есть страх не только тех, на кого
он направлен, но и
самих практикующих террор.
Мы увидим, что
самая тяжелая и отрицательная сторона социалистического государства есть присущая
ему тенденция к усилению и расширению бюрократии.
Романтизм войны, которому легко поддается и современная молодежь, есть
самый отвратительный романтизм, так как
он связан с убийством, и притом не имеющий никаких оснований.
Сама же война носит характер, не оставляющий места для героизма и в
нем не нуждающийся.
Когда
самое дурное для человека переносится на коллективные реальности, признанные идеальными и сверхличными, то
оно становится хорошим и даже превращается в долг.
Подавляет не
самое качество «национального» в человеке, а объективация этого качества, превращающая
его в стоящую над человеком реальность.
Защита национального человека есть защита отвлеченных свойств человека, и притом не
самых глубоких, защита же человека в
его человечности и во имя
его человечности есть защита образа Божия в человеке, т. е. целостного образа в человеке,
самого глубокого в человеке и не подлежащего отчуждению, как национальные и классовые свойства человека, защита именно человека как конкретного существа, как личности, существа единственного и неповторимого.
Смешно было бы утверждать, что дворянин, определяющий своё достоинство по наследственности крови, или буржуа, определяющий своё достоинство по наследственности денег, тем
самым уже по своим личным качествам выше человека, не получившего ни наследства по крови, ни наследства денежного, и может претендовать на неравенство, дающее
ему преимущество.
Буржуа есть вечная фигура в этом мире,
он не связан обязательно с каким-либо строем, хотя в капиталистическом строе
он достигает своего наиболее яркого выражения и
самых блестящих побед.
И против того, чтобы
он сам стал буржуа, не должно быть противоположений социальных, а лишь противоположения духовные.
И, вместе с тем
сам буржуа — эсхатологическая фигура, в
его фигуре один из концов мировой истории.
Но природа объективированного мира такова, что в
нем в новое всегда входит
самое дурное старое Это иллюзия, что революция порывает со старым,
оно является лишь в новом обличье.
Не только пролетарий, но и
сам буржуа обезличен и обесчеловечен,
он теряет свободу духа,
он раб.
Но в своей статье «Смысл любви», может быть,
самой замечательной из всего
им написанного,
он преодолевает границы безличного платонизма и, впервые в истории христианской мысли, связывает любовь-эрос не с родом, а с личностью.
Профанируется не только физическая, но и психическая сторона пола, профанируется эротика,
самые слова любви становятся невыносимыми,
их уже трудно произносить.
Метафизический ужас любви не только в том, что так много в мире неразделенной любви, и даже не в том, что так много любви, которая не может быть разделена (это гораздо мучительнее):
он внутри
самой взаимно разделенной, так называемой счастливой любви.
Неточные совпадения
То был приятный, благородный, // Короткий вызов, иль картель: // Учтиво, с ясностью холодной // Звал друга Ленский на дуэль. // Онегин с первого движенья, // К послу такого порученья // Оборотясь, без лишних слов // Сказал, что
он всегда готов. // Зарецкий встал без объяснений; // Остаться доле не хотел, // Имея дома много дел, // И тотчас вышел; но Евгений // Наедине с своей душой // Был недоволен
сам собой.
Что ж, если вашим пистолетом // Сражен приятель молодой, // Нескромным взглядом, иль ответом, // Или безделицей иной // Вас оскорбивший за бутылкой, // Иль даже
сам в досаде пылкой // Вас гордо вызвавший на бой, // Скажите: вашею душой // Какое чувство овладеет, // Когда недвижим, на земле // Пред вами с смертью на челе, //
Он постепенно костенеет, // Когда
он глух и молчалив // На ваш отчаянный призыв?
Автор
сам чувствовал справедливость оного, но решился выпустить эту главу по причинам, важным для
него, а не для публики.
В красавиц
он уж не влюблялся, // А волочился как-нибудь; // Откажут — мигом утешался; // Изменят — рад был отдохнуть. //
Он их искал без упоенья, // А оставлял без сожаленья, // Чуть помня
их любовь и злость. // Так точно равнодушный гость // На вист вечерний приезжает, // Садится; кончилась игра: //
Он уезжает со двора, // Спокойно дома засыпает // И
сам не знает поутру, // Куда поедет ввечеру.
Татьяна (русская душою, //
Сама не зная почему) // С ее холодною красою // Любила русскую зиму, // На солнце иней в день морозный, // И сани, и зарею поздной // Сиянье розовых снегов, // И мглу крещенских вечеров. // По старине торжествовали // В
их доме эти вечера: // Служанки со всего двора // Про барышень своих гадали // И
им сулили каждый год // Мужьев военных и поход.