Неточные совпадения
Откровение не может навязать философии
никаких теорий
и идеологических построений, но может дать факты, опыт, обогащающий познание.
Априорные формы должны гарантировать прочность познания
и преодолеть скептицизм, но априорные формы не имеют
никакого прямого отношения к живому человеку, который
и познает.
Диалектика, за которой нет
никакого нравственного опыта, лишена ценности
и является умственной игрой.
Старое добро заменяется новым добром, ценности переоцениваются, но
никакой переворот по отношению к добру не ставит по ту сторону добра
и зла.
Но не имеет
никакого смысла образовывать понятия
и идеи о добре, которое не существует, как не имеет смысла беспредметное познание, не связанное ни с какой реальностью.
«Природа» человека сотворена Богом, «свобода» же человека не сотворена, не детерминирована
никаким бытием
и предшествует всякому бытию.
Можно ли сказать, что Богу не присуща
никакая душевная жизнь,
никакие аффективные
и эмоциональные состояния?
Согласно принципу апофатической теологии Бог, конечно, не есть добро, а сверх-добро, не совершенство, а сверх-совершснство, как он есть не бытие, а сверх-бытие, не нечто, а ничто,
и к Богу не применимы
никакие наши понятия.
При отождествлении Абсолютного апофатической теологии
и Творца теологии катафатической тварь оказывается случайной, ничтожной, ненужной, не имеющей
никакого отношения к внутренней жизни Божества
и потому в конце концов бессмысленной.
Психологические, биологические, социологические исследования человека
никакой загадки о человеке не разрешали
и философской антропологии не строили.
Никакого положительного учения о человеке она не дает,
и интересно лишь резкое противоположение природного
и этического.
Когда Вестермарк говорит, что нравственные эмоции возникли из ressentiment, он высказывает интересную социально-психологическую мысль, которая находит себе подтверждение в современной психопатологии, но это не имеет
никакого отношения к проблеме добра
и зла, возникновению нравственного различения
и оценки.
Ужас пола с его взрывчатой энергией
никакими силами мира уничтожить нельзя
и нельзя его игнорировать.
Творчество происходит из свободы, а не из утробы,
и в нем
никакая материя творящим не передается творимому.
Нужно признать аксиомой, что закон бессилен изменить человеческую природу
и не может разрешить
никакой индивидуальной нравственной задачи.
Их терзают угрызения совести, не имеющие
никакого отношения к их личной совести
и личной вине.
Никакой индивидуальности
и своеобразия закон не признает.
Никакая личность не может зависеть от нравственных качеств
и духовного совершенства, присущего окружающим ее людям.
И нестерпимая скука добродетели, порождающая имморализм, часто столь легкомысленный, есть специфическое явление этики закона, не знающей
никакой высшей силы.
Никакой закон не может его сделать существом, предпочитающим счастье свободе, удовлетворение
и успокоение творчеству.
И потому
никакие внешние революции в положении людей не соответствуют радикализму переворота, возвещенного Евангелием.
Никогда
никакая этика не становилась на сторону мытарей
и блудниц, грешных
и неправедных.
Ибо в Царстве Божьем
и в совершенной божественной жизни нет ни государства, ни хозяйства, ни семьи, ни науки, нет
никакого быта, стоящего под знаком закона.
Святому может быть присуща гениальность в самотворчестве, в превращении себя в совершенную, просиянную тварь, хотя
никаких продуктов он может
и не создавать.
То христианское направление, которое предлагает заняться сначала аскезой
и достигнуть совершенства, а потом творить, не имеет
никакого представления о творчестве.
Никакой аскезой нельзя достигнуть не только гения
и таланта, но даже малого дара
и способностей.
Страх наказания
и страх вечных адских мук не может уже играть
никакой роли в этике творчества.
Никакое правило
и норма не может спасти от скуки
и порожденной ею дурной похоти.
Не имеющие воображения думают, что
никакой лучшей жизни не может быть
и не должно быть, а есть лишь неизменный порядок жизни, в котором должен осуществляться закон, сам по себе неизменный.
И тут важно установить, что
никакой закон,
никакая норма не в силах помочь разрешить возникший нравственный конфликт.
Любовь несет в себе вечное трагическое начало, не имеющее
никакого отношения к социальным формам
и неразрывно
и таинственно связанное со смертью.
Совершенный человек автоматически создается совершенным социальным строем, в котором недопустимы
и невозможны
никакие безнравственные акты.
Если человек дурен, если он не Божьего духа, то
никакие высшие цели не сделают его лучшим,
и он всегда будет применять дурные средства
и забывать для них о целях.
Внутренне свободу совести невозможно уничтожить
никакими силами мира, она остается, когда человека посадили в тюрьму
и ведут на казнь.
Он полагает свободу в первооснову своего замысла о мире
и человеке,
и без свободы для Бога неинтересно
никакое добро,
никакая добродетель,
никакая вера
и благочестие.
Похоть вообще по природе своей не знает утоления
и удовлетворения,
никакая похоть: ни похоть полового наслаждения, ни похоть наживы
и корысти, ни похоть славы
и власти, ни более низменная похоть обжорства.
В то время как любовь обращена на личность человека, на образ Божий в нем
и стремится утвердить ее для вечности, похоть знает лишь себя, она эгоцентрична
и не видит
никакой реальности в мире.
Невозможно их гладкое
и рациональное разрешение,
и тут нет
никаких общих норм.
Но война
и военный дух, отвердевший
и оформленный в государстве, порождают другое явление, абсолютно неблагородное
и низкое, не имеющее даже относительных оправданий, не предполагающее
никакого благородства, мужественного характера,
никакого обнаружения чувства чести.
Но похоть, свойственная греховной природе, стремится совсем не к насущному «хлебу», перед ней раскрывается дурная бесконечность хозяйственных благ, к которым она стремится
и которые уже не удовлетворяют
никаких реальных потребностей, а потребности воображаемые, фантазмы.
Но
никакая социальная обыденность не понимает истоков жизни
и не может понять смысла труда.
И эта духовная свобода всегда открыта для личности,
и ее не может лишить
никакая социальная обыденность.
Зависть к дарам другого, которая терзает человека не менее зависти к богатству, непобедима
никакими социальными изменениями
и перестройками.
Внутренняя свобода совести
и духа остается всегда, ее не могут уничтожить
никакие силы мира, но она может обнаружить себя в мире лишь в мученичестве.
И это право собственности связано с аффектом ревности, которая есть аффект собственности, перешедший в интимную глубину
и не подлежащий уже
никакому контролю.
Социальный коллектив
и является неограниченным феодальным владельцем, капиталистом
и банкиром,
и притом самым беспощадным, не знающим над собой
никакого суда,
никакой власти,
никакого высшего начала.
Консервативное христианство готово оправдать
и охранять самый несправедливый социальный строй на том основании, что существует первородный грех, что человеческая природа греховна
и потому
никакая социальная правда не осуществима.
Из греховности человеческой природы совсем не следует, что
никакие социальные изменения
и улучшения не возможны.
Идея коммунизма религиозного происхождения
и связана с общностью, с взаимоприобщенностью, но материалистический коммунизм чудовищно извращает ее, принудительно
и механически организуя общество, в котором
никакой духовной общности нет.
Никакого вечного
и абсолютного по своему значению социального строя не существует, он создается
и изменяется людьми, он находится в состоянии текучести
и имеет лишь временную
и относительную устойчивость.
Неточные совпадения
— Но знаете ли, что такого рода покупки, я это говорю между нами, по дружбе, не всегда позволительны,
и расскажи я или кто иной — такому человеку не будет
никакой доверенности относительно контрактов или вступления в какие-нибудь выгодные обязательства.
Даже начальство изъяснилось, что это был черт, а не человек: он отыскивал в колесах, дышлах, [Дышло — толстая оглобля, прикрепляемая к середине передней оси повозки при парной упряжке.] лошадиных ушах
и невесть в каких местах, куда бы
никакому автору не пришло в мысль забраться
и куда позволяется забираться только одним таможенным чиновникам.
— Но позвольте, — сказал наконец Чичиков, изумленный таким обильным наводнением речей, которым, казалось,
и конца не было, — зачем вы исчисляете все их качества, ведь в них толку теперь нет
никакого, ведь это всё народ мертвый. Мертвым телом хоть забор подпирай, говорит пословица.
«Конечно, — говорили иные, — это так, против этого
и спору нет: земли в южных губерниях, точно, хороши
и плодородны; но каково будет крестьянам Чичикова без воды? реки ведь нет
никакой».
— Теперь тот самый, у которого в руках участь многих
и которого
никакие просьбы не в силах были умолить, тот самый бросается теперь к ногам вашим, вас всех просит.