Этика закона, как этика греха, узнается потому, что она знает отвлеченное добро, отвлеченную норму добра, но не
знает человека, человеческой личности, неповторимой индивидуальности и ее интимной внутренней жизни.
Неточные совпадения
Наделив
человека свободой и ожидая ответа на свой призыв, Он ждет ответа от самого себя, Он заранее
знает ответ, Он играет с самим собой.
Христианство не
знает рока, которому подчинена жизнь
человека, потому что оно раскрывает Смысл, возвышающийся над миром и управляющий миром, к которому можно апеллировать на страдания, на несчастья, на «роковое» в жизни.
Социология вращается вокруг человеческих мнений и оценок, но ничего не
знает о той первореальности, вокруг которой
люди оценивают, выражают мнения и суждения.
Человек сплошь и рядом сам не
знает, что с ним происходит, и ложно истолковывает происходящее и для себя и для других.
Человек знает, что он существо падшее и греховное, и он
знает это с особенной силой, когда сознает себя Божьим творением и Божьей идеей.
Этика закона не
знает внутреннего
человека, она регулирует жизнь внешнего
человека в его отношении к обществу
людей, она покоится на том, что я называю внешним иерархизмом в отличие от внутреннего иерархизма.
Тип моралиста есть тип законника, не желающего
знать индивидуального
человека, личности, живого существа.
До часа смерти никто не
знает, что с
человеком может произойти, какие великие перевороты, да и никто не
знает, что с
человеком происходит в час смерти, уже в плане бытия нам недоступного.
Также ложен всякий идеализм, который
знает любовь к идее, но не
знает любви к
человеку и всегда готов превратить
человека в орудие этой идеи.
Закон же и норма
знают элементарные и нетрагические случаи жизни — не следует убивать, красть, развратничать и т. п., и это одинаково для всех
людей.
Закон может сказать, что ни один
человек не должен быть жестоким, но он не
знает того случая, когда
человек принужден быть жестоким вследствие неизбежности жертвовать одной ценностью во имя другой.
И вот этот фантастический мир, живущий по своему закону и не желающий
знать закона Божьего, есть создание человеческой похоти, эгоцентрических страстей, в которых
человек теряет свою свободу и образ Божий.
Похоть сладострастия не есть, в сущности, страсть и не
знает сладости, это мир, в котором первичная, онтологическая по своему значению страсть охлаждена и заменена страстями-фантазмами, не знающими утоления и ввергающими
человека в дурную бесконечность злого алкания.
В то время как любовь обращена на личность
человека, на образ Божий в нем и стремится утвердить ее для вечности, похоть
знает лишь себя, она эгоцентрична и не видит никакой реальности в мире.
Фантазм есть все, что не выводит
человека из себя к другому, не преодолевает эгоцентризма, ищет лишь для себя, не хочет
знать реальностей, не вкоренено в бытии.
Государство не должно и не может
знать часа смерти
человека, ибо это есть величайшая тайна, которая требует к себе благоговейного отношения.
Если бы наш греховный мир в нашем греховном времени был бесконечным, не
знал конца, то это был бы такой же злой кошмар, как и бесконечное продолжение во времени жизни отдельного
человека.
Рай как первоначальное состояние
человека не
знает еще явления богочеловека, рай же, которым завершится мировой процесс, будет Царством Христовым, Царством богочеловечества.
— В кои-то веки разик можно, — пробормотал старик. — Впрочем, я вас, господа, отыскал не с тем, чтобы говорить вам комплименты; но с тем, чтобы, во-первых, доложить вам, что мы скоро обедать будем; а во-вторых, мне хотелось предварить тебя, Евгений… Ты умный человек, ты
знаешь людей, и женщин знаешь, и, следовательно, извинишь… Твоя матушка молебен отслужить хотела по случаю твоего приезда. Ты не воображай, что я зову тебя присутствовать на этом молебне: уж он кончен; но отец Алексей…
Неточные совпадения
Хотя мы
знаем, что Евгений // Издавна чтенье разлюбил, // Однако ж несколько творений // Он из опалы исключил: // Певца Гяура и Жуана // Да с ним еще два-три романа, // В которых отразился век // И современный
человек // Изображен довольно верно // С его безнравственной душой, // Себялюбивой и сухой, // Мечтанью преданной безмерно, // С его озлобленным умом, // Кипящим в действии пустом.
Гм! гм! Читатель благородный, // Здорова ль ваша вся родня? // Позвольте: может быть, угодно // Теперь
узнать вам от меня, // Что значит именно родные. // Родные
люди вот какие: // Мы их обязаны ласкать, // Любить, душевно уважать // И, по обычаю народа, // О Рождестве их навещать // Или по почте поздравлять, // Чтоб остальное время года // Не думали о нас они… // Итак, дай Бог им долги дни!
Условий света свергнув бремя, // Как он, отстав от суеты, // С ним подружился я в то время. // Мне нравились его черты, // Мечтам невольная преданность, // Неподражательная странность // И резкий, охлажденный ум. // Я был озлоблен, он угрюм; // Страстей игру мы
знали оба; // Томила жизнь обоих нас; // В обоих сердца жар угас; // Обоих ожидала злоба // Слепой Фортуны и
людей // На самом утре наших дней.
Я
знал красавиц недоступных, // Холодных, чистых, как зима, // Неумолимых, неподкупных, // Непостижимых для ума; // Дивился я их спеси модной, // Их добродетели природной, // И, признаюсь, от них бежал, // И, мнится, с ужасом читал // Над их бровями надпись ада: // Оставь надежду навсегда. // Внушать любовь для них беда, // Пугать
людей для них отрада. // Быть может, на брегах Невы // Подобных дам видали вы.
Но дружбы нет и той меж нами. // Все предрассудки истребя, // Мы почитаем всех нулями, // А единицами — себя. // Мы все глядим в Наполеоны; // Двуногих тварей миллионы // Для нас орудие одно, // Нам чувство дико и смешно. // Сноснее многих был Евгений; // Хоть он
людей, конечно,
знал // И вообще их презирал, — // Но (правил нет без исключений) // Иных он очень отличал // И вчуже чувство уважал.