Неточные совпадения
Теоретический и практический разум
в этом нераздельны, познание ценности неотделимо от
оценки, от жизни
в мире ценностей.
Этика есть дерзновение
в творческих
оценках.
Тоска по Богу
в человеческой душе и есть тоска от невозможности остаться навеки с различением добра и зла, со смертельной горечью
оценки.
Центральное значение этики
в философском понимании связано с тем, что она имеет дело с грехом, с возникновением добра и зла, с возникновением различения и
оценки.
Этика есть учение о различении,
оценке и смысле, т. е. к ней,
в сущности, относится весь мир,
в котором совершается различение, делается
оценка и ищется смысл.
Основной вопрос этики — вопрос о критерии добра и зла, о генеалогии морали,
в возникновении различения и
оценки.
Даже когда вы говорите, что различение и
оценка есть что-то дурное и злое, вы целиком находитесь
в ее власти.
Социальная этика XIX и XX веков, которая
в жизни общества видит источник нравственных различений и
оценок и утверждает социальный характер добра и зла, совершенно явно вращается
в порочном кругу.
В самой жизни необходимо делать качественные различения и устанавливать
оценки.
Рай и есть то состояние бытия,
в котором нет различения и
оценки.
В генезисе духа есть три стадии — первоначальная стихия, райская целостность, целостность досознательная, не испытавшая свободы и рефлексии; раздвоение, рефлексия,
оценка, свобода избрания; и целостность и полнота после свободы, рефлексии и
оценки, сверхсознательная целостность и полнота.
В последнюю же целостность и полноту входит весь пережитый опыт, опыт о добре и зле, опыт раздвоения и
оценки, опыт боли и страдания.
Генезис добра и зла, генезис различения и
оценки вкоренен
в миф, и основой этики может быть лишь мифологическая основа.
Именно потому, что мы несем
в себе первородный грех и живем
в падшем мире, обреченном вращаться
в категориях добра и зла,
в различениях и
оценках, мысль наша вращается
в непреодолимых парадоксах.
Философская этика
в отличие от социологии изучает не нравы, не нравственные мнения и обычаи, но само добро и зло, самые первоначальные
оценки и ценности.
Когда Вестермарк говорит, что нравственные эмоции возникли из ressentiment, он высказывает интересную социально-психологическую мысль, которая находит себе подтверждение
в современной психопатологии, но это не имеет никакого отношения к проблеме добра и зла, возникновению нравственного различения и
оценки.
Маркс наивно пользуется категориями добра и зла, но
в его сознании не возникает вопроса о добре и зле, о их генезисе, генезисе самого добра и зла, а не человеческих мнений о добре и зле, об источнике
оценок, о ценностях, самих ценностях.
А это значит, что
в основе нравственной
оценки и нравственного акта лежит грехопадение, потеря первоначальной райской цельности, невозможность непосредственно, без рефлексии и различения, вкушать от древа жизни.
В нравственном различении,
оценке, суждении и суде есть элемент трансформированной первобытной мести.
Искупление означает революционный переворот
в нравственных
оценках, переоценку всех ценностей.
Евангелие производит полный переворот
в нравственных
оценках, все размеры которого мы не ощущаем, потому что слишком привыкли к нему и слишком приспособили его к обыденным нуждам.
В этом огне сгорают все старые привычные нравственные
оценки и образуются новые.
Мы видели уже, как велик переворот, совершенный Евангелием
в нравственных
оценках.
Прежде всего нравственная
оценка и нравственный акт должны исходить от конкретной, единичной личности и быть индивидуальными и неповторимыми
в своей индивидуальности нравственными актами и
оценками.
Человек свободный, не определяющийся
в своих
оценках наслоениями социальной среды, поставлен перед внутренним столкновением ценностей и перед неизбежностью совершить свободный и творческий выбор.
В фанатике почти совершенно исчезает свобода совести, способность к чистым и первородным нравственным
оценкам, хотя фанатик бывает человеком чистым, идейным, верующим, бескорыстным, часто совершенно аскетическим.
Нравственное различение, нравственная
оценка и нравственный акт, которые совершаются лишь под влиянием страха и
в аффекте страха, не могут иметь нравственного значения и быть выражением духовности человека.
Пошлыми могут делаться суждения и
оценки,
в которых раньше была серьезность и была связь с глубиной жизни.
Это есть этика творческой оригинальности, т. е. глубины, изначальности
в нравственных
оценках и действиях.
Она действует
в мире,
в темной греховной среде, и все ее нравственные
оценки и действия усложнены многообразием и относительностью мировой жизни и представляют затруднения для совести.
Прямолинейный абсолютизм
в нравственных
оценках и действиях ложен уже потому, что он забывает о существовании мировой среды,
в которой находится человек, он хотел бы действовать так, как будто существует только нравственный закон и норма, но не существует мира.
Между тем как суждение и
оценки чистой этики должны быть освобождены тут от власти социальной обыденности, т. е.
в принципе этика должна быть десоциализирована и индивидуализирована.
Суд, суждение,
оценка всего, что
в мире совершилось, есть окончательное раскрытие смысла.
И вся проблема
в том, как избежать ада, не отказываясь от
оценки и различения.
Этика, основанная на отталкивании добрыми злых
в ад, есть не максимальная, а минимальная этика, она отказывается от победы над злом, она отказывается от освобождения и просветления злых, она не онтологична, она ограничивается различением и
оценкой, но не доходит до преображения и реального изменения бытия.
Неточные совпадения
Он видел, что наиболее легко воспринимаются и врастают
в память идеи и образы художественной литературы и критические
оценки ее идей, образов.
Другой актер был не важный: лысенький, с безгубым ртом,
в пенсне на носу, загнутом, как у ястреба; уши у него были заячьи, большие и чуткие.
В сереньком пиджачке,
в серых брючках на тонких ногах с острыми коленями, он непоседливо суетился, рассказывал анекдоты, водку пил сладострастно, закусывал только ржаным хлебом и, ехидно кривя рот, дополнял
оценки важного актера тоже тремя словами:
Газеты большевиков раздражали его еще более сильно, раздражали и враждебно тревожили.
В этих газетах он чувствовал явное намерение поссорить его с самим собою, ‹убедить его
в безвыходности положения страны,› неправильности всех его
оценок, всех навыков мысли. Они действовали иронией, насмешкой, возмущали грубостью языка, прямолинейностью мысли. Их материал освещался социальной философией, и это была «система фраз», которую он не
в силах был оспорить.
И больше ничего не говорил, очевидно, полагая, что
в трех его словах заключена достаточно убийственная
оценка человека. Он был англоманом, может быть, потому, что пил только «английскую горькую», — пил, крепко зажмурив глаза и запрокинув голову так, как будто хотел, чтобы водка проникла
в затылок ему.
Самгин привык быстро составлять для себя измерения, характеристики,
оценки людей по их склонностям, насколько склонности выражались
в словах, людей этих он разделил на организаторов и дезорганизаторов.