Неточные совпадения
Сумерки в лесу всегда наступают рано. На западе сквозь густую хвою еще виднелись кое-где клочки бледного неба, а внизу, на земле,
уже ложились ночные тени. По мере
того как разгорался костер, ярче освещались выступавшие из темноты кусты и стволы деревьев. Разбуженная в осыпях пищуха подняла было пронзительный крик, но вдруг испугалась чего-то, проворно спряталась в норку и больше
не показывалась.
Лошади
уже отабунились, они
не лягались и
не кусали друг друга. В поводу надо было вести только первого коня, а прочие шли следом сами. Каждый из стрелков по очереди шел сзади и подгонял
тех лошадей, которые сворачивали в сторону или отставали.
С интересом мы наблюдали эту борьбу. Кто кого одолеет? Удастся ли муравьям проникнуть в улей? Кто первый уступит? Быть может, с заходом солнца враги разойдутся по своим местам для
того, чтобы утром начать борьбу снова; быть может, эта осада пчелиного улья длится
уже не первый день.
Когда идешь в дальнюю дорогу,
то уже не разбираешь погоды. Сегодня вымокнешь, завтра высохнешь, потом опять вымокнешь и т.д. В самом деле, если все дождливые дни сидеть на месте,
то, пожалуй, недалеко уйдешь за лето. Мы решили попытать счастья и хорошо сделали. Часам к 10 утра стало видно, что погода разгуливается. Действительно, в течение дня она сменялась несколько раз:
то светило солнце,
то шел дождь. Подсохшая было дорога размокла, и опять появились лужи.
Пошли дальше. Теперь Паначев шел
уже не так уверенно, как раньше:
то он принимал влево,
то бросался в другую сторону,
то заворачивал круто назад, так что солнце, бывшее дотоле у нас перед лицом, оказывалось назади. Видно было, что он шел наугад. Я пробовал его останавливать и расспрашивать, но от этих расспросов он еще более терялся. Собран был маленький совет, на котором Паначев говорил, что он пройдет и без дороги, и как подымется на перевал и осмотрится, возьмет верное направление.
Очевидно, вскоре после
того как зверек попал в ловушку, его завалило снегом. Странно, почему зверолов
не осмотрел свои ловушки перед
тем, как уйти из тайги. Быть может, он обходил их, но разыгравшаяся буря помешала ему дойти до крайних затесок, или он заболел и
не мог
уже более заниматься охотой. Долго ждал пойманный соболь своего хозяина, а весной, когда стаял снег, вороны расклевали дорогого хищника, и теперь от него остались только клочки шерсти и мелкие кости.
Паначев работал молча: он по-прежнему шел впереди, а мы плелись за ним сзади. Теперь
уже было все равно. Исправить ошибку нельзя, и оставалось только одно: идти по течению воды до
тех пор, пока она
не приведет нас к реке Улахе. На большом привале я еще раз проверил запасы продовольствия. Выяснилось, что сухарей хватит только на сегодняшний ужин, поэтому я посоветовал сократить дневную выдачу.
Запасшись этим средством, мы шли вперед до
тех пор, пока солнце совсем
не скрылось за горизонтом. Паначев тотчас же пошел на разведку. Было
уже совсем темно, когда он возвратился на бивак и сообщил, что с горы видел долину Улахе и что завтра к полудню мы выйдем из леса. Люди ободрились, стали шутить и смеяться.
Кроме
того, я заметил еще одну особенность:
те растения, которые на западе были
уже отцветшими, здесь еще вовсе
не начинали цвести.
Птички эти доверчиво подпускали к себе человека и только в
том случае, когда я
уж очень близко к ним подходил, улетали,
не торопясь.
На следующий день, 17 июня, мы расстались со стариком. Я подарил ему свой охотничий нож, а А.И. Мерзляков — кожаную сумочку. Теперь топоры нам были
уже не нужны. От зверовой фанзы вниз по реке шла тропинка. Чем дальше,
тем она становилась лучше. Наконец мы дошли до
того места, где река Синь-Квандагоу сливается с Тудагоу. Эта последняя течет в широтном направлении, под острым углом к Сихотэ-Алиню. Она значительно больше Синь-Квандагоу и по справедливости могла бы присвоить себе название Вай-Фудзина.
Когда мы окончили осмотр пещер, наступил
уже вечер. В фанзе Че Фана зажгли огонь. Я хотел было ночевать на улице, но побоялся дождя. Че Фан отвел мне место у себя на кане. Мы долго с ним разговаривали. На мои вопросы он отвечал охотно, зря
не болтал, говорил искренно. Из этого разговора я вынес впечатление, что он действительно хороший, добрый человек, и решил по возвращении в Хабаровск хлопотать о награждении его чем-нибудь за
ту широкую помощь, какую он в свое время оказывал русским переселенцам.
Кто
не бывал в тайге Уссурийского края,
тот не может себе представить, какая это чаща, какие это заросли. Буквально в нескольких шагах ничего нельзя увидеть. В четырех или 6 м
не раз случалось подымать с лежки зверя, и только шум и треск сучьев указывали направление, в котором уходило животное. Вот именно по такой-то тайге мы и шли
уже подряд в течение 2 суток.
Было
уже около 11 часов утра. Судя по времени, вьючный обоз должен был давно
уже обогнать нас, а между
тем сзади, в тайге, ничего
не было слышно.
Я решил остаться здесь на ночь. Мне очень хотелось поохотиться на солонцах,
тем более что у нас давно
не было мяса и мы
уже четвертые сутки питались одними сухарями.
Он
не докончил фразы, встал и, махнув рукой, молча пошел на бивак.
Та м все
уже было готово к выступлению; казаки ждали только нашего возвращения.
При подъеме на крутые горы, в особенности с ношей за плечами, следует быть всегда осторожным. Надо внимательно осматривать деревья, за которые приходится хвататься.
Уже не говоря о
том, что при падении такого рухляка сразу теряешь равновесие, но, кроме
того, обломки сухостоя могут еще разбить голову. У берез древесина разрушается всегда скорее, чем кора. Труха из них высыпается, и на земле остаются лежать одни берестяные футляры.
Вслед за
тем оба енота быстро исчезли в траве и больше
уже не показывались около речки.
По длине своей Тютихе (по-удэгейски — Ногуле) будет, пожалуй, больше всех рек южной части прибрежного района (около 80 км). Название ее — искаженное китайское слово «Что-чжи-хе»,
то есть «Река диких свиней». Такое название она получила оттого, что дикие кабаны на ней как-то раз разорвали 2 охотников. Русские в искажении пошли еще дальше, и слово «Тютихе» [Цзю-цзи-хэ — девятая быстрая река.] исказили в «Тетиха», что
уже не имеет никакого смысла.
Долго сидели мы у костра и слушали рев зверей. Изюбры
не давали нам спать всю ночь. Сквозь дремоту я слышал их крики и
то и дело просыпался. У костра сидели казаки и ругались. Искры, точно фейерверк, вздымались кверху, кружились и одна за другой гасли в темноте. Наконец стало светать. Изюбриный рев понемногу стих. Только одинокие ярые самцы долго еще
не могли успокоиться. Они слонялись по теневым склонам гор и ревели, но им
уже никто
не отвечал. Но вот взошло солнце, и тайга снова погрузилась в безмолвие.
Уже с утра я заметил, что в атмосфере творится что-то неладное. В воздухе стояла мгла; небо из синего стало белесоватым; дальних гор совсем
не было видно. Я указал Дерсу на это явление и стал говорить ему многое из
того, что мне было известно из метеорологии о сухой мгле.
Больше всего здесь было пернатых. Орлы сидели около воды и лениво,
не торопясь, точно сознавая свое превосходство, клевали
то, что осталось от медвежьей трапезы. Особенно же много было ворон. Своим черным оперением они резко выделялись на светлой каменистой отмели. Вороны передвигались прыжками и особое предпочтение оказывали
той рыбе, которая стала
уже разлагаться. По кустам шныряли сойки, они ссорились со всеми птицами и пронзительно кричали.
Мы
уже не ходили за водой, а набивали чайники снегом, благо в нем
не было недостатка. К сумеркам пурга достигла своей наибольшей силы, и, по мере
того как становилось темнее, страшнее казалась буря.
Между
тем погода начала хмуриться, небо опять заволокло тучами. Резкие порывы ветра подымали снег с земли. Воздух был наполнен снежной пылью, по реке кружились вихри. В одних местах ветром совершенно сдуло снег со льда, в других, наоборот, намело большие сугробы. За день все сильно прозябли. Наша одежда износилась и
уже не защищала от холода.
День
уже кончился, а мы все шли. Казалось, что реке Синанце и конца
не будет. За каждым поворотом открывались все новые и новые плесы. Мы еле волочили ноги, шли, как пьяные, и если бы
не уговоры Дерсу,
то давно стали бы на бивак.
От устья Синанцы Иман изменяет свое направление и течет на север до
тех пор, пока
не достигнет Тхетибе. Приток этот имеет 3 названия: гольды называют его Текибира, удэгейцы — Тэгибяза, русские — Тайцзибери. Отсюда Иман опять поворачивает на запад, какое направление и сохраняет
уже до впадения своего в Уссури. Эта часть долины Имана тоже слагается из ряда денудационных и тектонических участков, чередующихся между собой. Такого рода долины особенно часто встречаются в Приамурском крае.
В 2 часа мы дошли до Мяолина —
то была одна из самых старых фанз в Иманском районе. В ней проживали 16 китайцев и 1 гольдячка. Хозяин ее поселился здесь 50 лет
тому назад, еще юношей, а теперь он насчитывал себе
уже 70 лет. Вопреки ожиданиям он встретил нас хотя и
не очень любезно, но все же распорядился накормить и позволил ночевать у себя в фанзе. Вечером он напился пьян. Начал о чем-то меня просить, но затем перешел к более резкому тону и стал шуметь.
Неточные совпадения
Хлестаков. Да вот тогда вы дали двести,
то есть
не двести, а четыреста, — я
не хочу воспользоваться вашею ошибкою; — так, пожалуй, и теперь столько же, чтобы
уже ровно было восемьсот.
Купцы. Так
уж сделайте такую милость, ваше сиятельство. Если
уже вы,
то есть,
не поможете в нашей просьбе,
то уж не знаем, как и быть: просто хоть в петлю полезай.
Городничий (в сторону).О, тонкая штука! Эк куда метнул! какого туману напустил! разбери кто хочет!
Не знаешь, с которой стороны и приняться. Ну, да
уж попробовать
не куды пошло! Что будет,
то будет, попробовать на авось. (Вслух.)Если вы точно имеете нужду в деньгах или в чем другом,
то я готов служить сию минуту. Моя обязанность помогать проезжающим.
Городничий (робея).Извините, я, право,
не виноват. На рынке у меня говядина всегда хорошая. Привозят холмогорские купцы, люди трезвые и поведения хорошего. Я
уж не знаю, откуда он берет такую. А если что
не так,
то… Позвольте мне предложить вам переехать со мною на другую квартиру.
Почтмейстер. Сам
не знаю, неестественная сила побудила. Призвал было
уже курьера, с
тем чтобы отправить его с эштафетой, — но любопытство такое одолело, какого еще никогда
не чувствовал.
Не могу,
не могу! слышу, что
не могу! тянет, так вот и тянет! В одном ухе так вот и слышу: «Эй,
не распечатывай! пропадешь, как курица»; а в другом словно бес какой шепчет: «Распечатай, распечатай, распечатай!» И как придавил сургуч — по жилам огонь, а распечатал — мороз, ей-богу мороз. И руки дрожат, и все помутилось.