Неточные совпадения
Прежде всего мне бросились в
глаза бесчисленные штабели дров, за ними выше на берегу виднелись жилые дома и дворовые постройки, сделанные основательно и прочно, даже заборы
были сложены из бревен.
Был один из тех знойных и душных дней, которые характеризуются штилем, ясным, безоблачным небом и зеркально гладкой поверхностью воды. Солнечные лучи, отраженные от воды, слепили
глаза и утомляли зрение, а долгое сидение в лодке в неподвижной позе вызывало дремоту. Часа через два плавания гольды причалили к берегу, чтобы отдохнуть и покурить.
Немного скуластое, смуглое, загорелое лицо, темнокарие, почти черные,
глаза и такие же черные волосы, заплетенные в две косы, острый подбородок, прямой нос с низкой переносицей — таков
был ее облик.
Перед сумерками я хотел
было пройтись вдоль берега с ружьем, но обилие мошкары принудило меня вернуться в фанзу. Рассчитывали мы отдохнуть и подкрепиться сном, но подверглись нападению несметного количества блох, не давших ни на минуту сомкнуть
глаз. Когда стало светать, я оделся и вышел из фанзы.
Я не спускал
глаз с берега и по колыхающейся траве старался определить местонахождение зверя. Один раз мне показалось, что я вижу какую-то длинную тень, но я не уверен, что это действительно
было животное. Вдруг Чжан-Бао шевельнулся и стал готовиться к выстрелу.
Между тем с Гусевым стало твориться что-то неладное. То он впадал в апатию и подолгу молчал, то вдруг начинал бредить с открытыми
глазами. Дважды Гусев уходил, казаки догоняли его и силой приводили назад. Цынги я не боялся, потому что мы
ели стебли подбела и черемуху, тифозных бактерий тоже не
было в тайге, но от истощения люди могли обессилеть и свалиться с ног. Я заметил, что привалы делались все чаще и чаще. Казаки не садились, а просто падали на землю и лежали подолгу, закрыв лицо руками.
Косяков остановился и стал звать Димова. Мало-помалу все успокоились и пошли искать Гусева. Они нашли его в кустах среди бурелома. Он лежал на земле ничком и что-то шептал. На
глазах его
были слезы. Гусев не сопротивлялся и дал привести себя обратно на бивак.
Ночь
была очень холодная, и никто не смыкал
глаз.
Я потянулся, чтобы схватить ее, качнулся, чуть
было не упал и открыл
глаза.
Как при первом свидании на Хуту, так и теперь, когда я ближе присмотрелся к ним, я не нашел их однотипными. Одни из них имели овальные лица без усов и бороды, небольшой нос, смуглую кожу и правильный разрез
глаз. У других
было плоское скуластое лицо, обросшее черной бородой, широкий выгнутый нос и
глаза с монгольской складкой век. Первые
были небольшого роста с поразительно маленькими руками и ногами, вторые роста выше среднего, широкие в костях и с хорошо развитыми конечностями.
— Нет, нельзя, — ответил Майданов. — Если раздеваться, то какая же это служба
будет. У нас бывало на корвете только ляжешь и закроешь
глаза, как кричат: «Боцмана наверх». Где тут раздеваться и одеваться!
Он постоянно прищуривал один
глаз — это
была привычка, приобретенная им с детства.
Лица Савушки не видно. Как мраморное изваяние, он стоял на корме лодки, «вперив
глаза во тьму ночи», и, казалось, совсем не замечал того, что вокруг него происходило. Фигура ороча с веслом в руке, лодка с людьми среди мрака напоминали мне картину Доре из мифологии греков, на которой
был изображен Харон, перевозящий на лодке умерших через подземную реку Стикс.
Ночью небо заволокло тучами и пошел сильный дождь, а к утру ударил мороз. Вода, выпавшая на землю, тотчас замерзла. Плавник и камни на берегу моря, трава на лугах и сухая листва в лесу — все покрылось ледяною корою. Люди сбились в юрту и грелись у огня. Ветер
был неровный, порывистый. Он срывал корье с крыши и завевал дым обратно в помещение. У меня и моих спутников разболелись
глаза.
Днем мне удалось подстрелить трех птиц: китайскую малую крачку в осеннем наряде с желтым клювом и светлосерыми ногами, потом сибирскую темноголовую чайку белого цвета с сизой мантией на спине (у нее
были оранжевые ноги, красный клюв и темносиние
глаза) и, наконец, савку-морянку.
Хыча лежала на спине, а над нею стояла большая рысь. Правая лапа ее
была приподнята как бы для нанесения удара, а левой она придавила голову собаки к земле. Пригнутые назад уши, свирепые зеленовато-желтые
глаза, крупные оскаленные зубы и яростное хрипение делали ее очень страшной. Глегола быстро прицелился и выстрелил. Рысь издала какой-то странный звук, похожий на фырканье, подпрыгнула кверху и свалилась на бок. Некоторое время она, зевая, судорожно вытягивала ноги и, наконец, замерла.
Вдруг из кустов выскочили сразу три собаки. Среди них
была и Хыча, вероятно в качестве проводника. По тому, как они бежали, по их настороженным ушам и разгоревшимся
глазам было видно, что они уже учуяли зверя.
Минут через десять пробежал и Марунич, держа в левой руке винтовку, а правой отчаянно жестикулируя. Вид у него
был растерянный, папаха сдвинута на
глаза, физиономия исцарапана, одежда изорвана.
Однажды он поднялся задолго до рассвета. Сквозь сон я слышал, как он собирался и заряжал ружье. Потом я снова заснул и проснулся тогда, когда уже
было совсем светло. Открыв
глаза, я увидел Ноздрина. Он
был недоволен тем, что рано встал, ходил понапрасну, проголодался и разорвал обувь, которую теперь надо
было починять. За утренним чаем он рассказал, между прочим, что спугнул с протоки филина, который, по его словам,
был в воде.
Открыв
глаза, я увидел, что огонь в юрте
был притушен: в очаге только тлелись уголья.
Глава семьи
был мужчина лет пятидесяти семи с сильной проседью в волосах. Он
был широк в костях, имел нос с горбинкой, подслеповатые
глаза, носил бороду и редкие усы. Родом он
был с Амура. Отец его, как я узнал впоследствии,
был полукореец, полугольд, а мать орочка. Нашего нового знакомого звали Лайгур.
Его жена Чегрэ родилась около Торгона и тоже
была метиской. В жилах ее, текла смешанная кровь. Она
была тоже лет пятидесяти, ниже среднего роста, с морщинистым лицом и маленькими пестро-серыми
глазами.
Здесь мы застали одну семью удэхейцев, состоящую из старика лет шестидесяти и двух женщин: матери и дочери, пятидесяти и двадцати лет. За последние дни у моих спутников от ярких солнечных лучей, отраженных от снега, так разболелись
глаза, что надо
было хоть на один день сделать дневку, хоть, один день просидеть в относительной темноте или с повязкой на
глазах.
Райский смотрел, как стоял директор, как говорил, какие злые и холодные у него
были глаза, разбирал, отчего ему стало холодно, когда директор тронул его за ухо, представил себе, как поведут его сечь, как у Севастьянова от испуга вдруг побелеет нос, и он весь будто похудеет немного, как Боровиков задрожит, запрыгает и захихикает от волнения, как добрый Масляников, с плачущим лицом, бросится обнимать его и прощаться с ним, точно с осужденным на казнь.
Неточные совпадения
Так мысль ее далече бродит: // Забыт и свет и шумный бал, // А
глаз меж тем с нее не сводит // Какой-то важный генерал. // Друг другу тетушки мигнули, // И локтем Таню враз толкнули, // И каждая шепнула ей: // «Взгляни налево поскорей». — // «Налево? где? что там такое?» — // «Ну, что бы ни
было, гляди… // В той кучке, видишь? впереди, // Там, где еще в мундирах двое… // Вот отошел… вот боком стал… — // «Кто? толстый этот генерал?»
Под ним (как начинает капать // Весенний дождь на злак полей) // Пастух, плетя свой пестрый лапоть, //
Поет про волжских рыбарей; // И горожанка молодая, // В деревне лето провождая, // Когда стремглав верхом она // Несется по полям одна, // Коня пред ним остановляет, // Ремянный повод натянув, // И, флер от шляпы отвернув, //
Глазами беглыми читает // Простую надпись — и слеза // Туманит нежные
глаза.
Чуть отрок, Ольгою плененный, // Сердечных мук еще не знав, // Он
был свидетель умиленный // Ее младенческих забав; // В тени хранительной дубравы // Он разделял ее забавы, // И детям прочили венцы // Друзья-соседи, их отцы. // В глуши, под сению смиренной, // Невинной прелести полна, // В
глазах родителей, она // Цвела как ландыш потаенный, // Не знаемый в траве глухой // Ни мотыльками, ни пчелой.
И что ж?
Глаза его читали, // Но мысли
были далеко; // Мечты, желания, печали // Теснились в душу глубоко. // Он меж печатными строками // Читал духовными
глазами // Другие строки. В них-то он //
Был совершенно углублен. // То
были тайные преданья // Сердечной, темной старины, // Ни с чем не связанные сны, // Угрозы, толки, предсказанья, // Иль длинной сказки вздор живой, // Иль письма девы молодой.
Поклонник славы и свободы, // В волненье бурных дум своих, // Владимир и писал бы оды, // Да Ольга не читала их. // Случалось ли поэтам слезным // Читать в
глаза своим любезным // Свои творенья? Говорят, // Что в мире выше нет наград. // И впрямь, блажен любовник скромный, // Читающий мечты свои // Предмету песен и любви, // Красавице приятно-томной! // Блажен… хоть, может
быть, она // Совсем иным развлечена.