Онуфрий. Нет, Сережа, — пополуночи. Все бы это ничего, но только меня губит любовь к людям, Анна Ивановна… Вдруг мне до того жалко стало этого адвоката, что не вытерпел я, прослезился и начал барабанить кулаками в дверь, где они с женой почивают: вставай, говорю, адвокат, и жену подымай, пойдем на бульвар гулять! На бульваре, брат, грачи поют, так хорошо!
Ну и что же?
Неточные совпадения
Глуховцев.
Ну что ты, — выпьем все понемножку, вот
и все. Бежим!
Глуховцев.
Ну видел, положим. Но
что же отсюда следует? Правда, это нелепо; может быть, над этим нужно было задуматься, но мне как-то
и в голову не пришло.
И вообще (с некоторой подозрительностью смотрит на нее),
и вообще я действительно не задавался вопросом, кто ты, кто твоя мать. Знаю,
что твой отец был военный,
что твоя мать получает пенсию…
Онуфрий.
И до
чего все это глупо!..
Ну, держись, Коля, я сейчас! (Быстро уходит, оборачиваясь.) Вы же тут сидите, слышите?
Евдокия Антоновна (с ужасом).
Ну что ты говоришь! А клялся,
что абрикосовский. Погоди, Олечка, не кушай, я все это соберу
и брошу ему назад в его подлую харю!
Евдокия Антоновна.
Ну и будет дурак! Тут полковник, почтенный человек, а
что такое он, мальчишка, я сама с ним поговорю.
Глуховцев.
Ну, ты женщина, то есть девочка, если принять в расчет твои года, —
ну а я? Меня Онуфрий называет испанским ослом, а вот как начали мы вместе с ним соображать, так оказалось,
что и он такой же осел. Ты знаешь, уже третью ночь мы с ним не спим
и все обсуждаем этот инцидент.
Глуховцев. Он против тебя
и против меня, а сегодня
и против себя оказался. (Гундосит, передразнивая Онуфрия.) Ты, Коля, дурак,
ну и я, Коля, тоже дурак. Знаю только,
что тебе не удалось образовать тихое семейство, — но почему, про то написано в энциклопедическом словаре. Осел!
Фон Ранкен.
Ну, это едва ли; я тогда только
что поступил,
и ваш супруг меня не знал. Но я его помню, да, да… Достойнейший был человек, но игра в карты… Не так ли, Евдокия Григорьевна?
Фон Ранкен.
Ну и напитков там… хотя я вообще
и не пью, но ради такого приятного знакомства… не так ли, Оля? Будем как дети! (Смеется.) Не думайте, Олечка,
что если с виду я немного
и строг, то не умею резвиться. Нет, я очень, очень умею резвиться!
Григорий Иванович. Ах, да!
Ну конечно,
ну конечно… Скажите ей, мамаша,
чего она боится? Ведь я же не волк
и не троглодит. Тащите ее сюда, мамаша!
Глуховцев. А вот
что. (Быстро отскакивает в угол
и вытаскивает шашку.)
Ну, иди.
Онуфрий.
Ну и извинится, эка важность! Ты думаешь, Гриша, он помнит,
что он болтал? Колька, иди извинись!
Онуфрий. Так, так! Действуй, ребята!
И до
чего приятно выпить теперь коньячку, — так это в романах только бывает.
Ну, роман
что? Роман — беллетристика, а это, Гриша, — святая действительность. Кувырнем.
— Чего ж ты сердишься, Лиза? Я ведь не виновата, что у меня такая натура. Я ледышка, как вы называли меня в институте,
ну и что ж мне делать, что я такая ледышка. Может быть, это и лучше.
Неточные совпадения
Так мысль ее далече бродит: // Забыт
и свет
и шумный бал, // А глаз меж тем с нее не сводит // Какой-то важный генерал. // Друг другу тетушки мигнули, //
И локтем Таню враз толкнули, //
И каждая шепнула ей: // «Взгляни налево поскорей». — // «Налево? где?
что там такое?» — // «
Ну,
что бы ни было, гляди… // В той кучке, видишь? впереди, // Там, где еще в мундирах двое… // Вот отошел… вот боком стал… — // «Кто? толстый этот генерал?»
«Я?» — «Да, Татьяны именины // В субботу. Оленька
и мать // Велели звать,
и нет причины // Тебе на зов не приезжать». — // «Но куча будет там народу //
И всякого такого сброду…» — // «
И, никого, уверен я! // Кто будет там? своя семья. // Поедем, сделай одолженье! //
Ну,
что ж?» — «Согласен». — «Как ты мил!» // При сих словах он осушил // Стакан, соседке приношенье, // Потом разговорился вновь // Про Ольгу: такова любовь!
В тоске сердечных угрызений, // Рукою стиснув пистолет, // Глядит на Ленского Евгений. // «
Ну,
что ж? убит», — решил сосед. // Убит!.. Сим страшным восклицаньем // Сражен, Онегин с содроганьем // Отходит
и людей зовет. // Зарецкий бережно кладет // На сани труп оледенелый; // Домой везет он страшный клад. // Почуя мертвого, храпят //
И бьются кони, пеной белой // Стальные мочат удила, //
И полетели как стрела.
«
Ну,
что соседки?
Что Татьяна? //
Что Ольга резвая твоя?» // — Налей еще мне полстакана… // Довольно, милый… Вся семья // Здорова; кланяться велели. // Ах, милый, как похорошели // У Ольги плечи,
что за грудь! //
Что за душа!.. Когда-нибудь // Заедем к ним; ты их обяжешь; // А то, мой друг, суди ты сам: // Два раза заглянул, а там // Уж к ним
и носу не покажешь. // Да вот… какой же я болван! // Ты к ним на той неделе зван. —
— Я тут еще беды не вижу. // «Да скука, вот беда, мой друг». // — Я модный свет ваш ненавижу; // Милее мне домашний круг, // Где я могу… — «Опять эклога! // Да полно, милый, ради Бога. //
Ну что ж? ты едешь: очень жаль. // Ах, слушай, Ленский; да нельзя ль // Увидеть мне Филлиду эту, // Предмет
и мыслей,
и пера, //
И слез,
и рифм et cetera?.. // Представь меня». — «Ты шутишь». — «Нету». // — Я рад. — «Когда же?» — Хоть сейчас // Они с охотой примут нас.