Неточные совпадения
Признаюсь,
что при этих словах сумасшедшего, каким в
ту минуту показался мне Магнус, Я
с испугом дернул ногою, на которой лишь теперь заметил темное красноватое пятно… такая мерзость!
Я лежал в темноте и все прислушивался, не идет ли Магнус
с своими белыми руками? И
чем тише было в этом проклятом домишке,
тем страшнее Мне становилось, и Я ужасно сердился,
что даже Топпи не храпит, как всегда. Потом у Меня начало болеть все тело, быть может, Я ушибся при катастрофе, не знаю, или устал от бега. Потом
то же тело стало самым собачьим образом чесаться, и Я действовал даже ногами: появление веселого шута в трагедии!
Ведь она же ничем не показала,
что уже знакома со Мною? Инкогнито надо уважать, если хочешь быть джентльменом, и только негодяй осмелится сорвать маску
с дамы!
Тем более
что отец ее, Фома Магнус, продолжает насмешливо угощать...
В свидетельство серьезности моих намерений Я могу привести
то,
что в эти минуты Я больше думал о нашем
с ней потомстве и искал имя для нашего первенца, нежели отдавался простой фривольности.
Я не хочу ехать к Магнусу, Я слишком много думаю о нем и о его Мадонне из мяса и костей. Я пришел сюда, чтобы весело лгать и играть, и Мне вовсе не нравится быть
тем бездарным актериком,
что горько плачет за кулисами, а на сцену выходит
с сухими глазами. И просто Мне некогда разъезжать по пустырям и ловить там бабочек, как мальчику
с сеткой!
Темой Моей, или «текстом», было обращение Иисуса к богатому юноше
с предложением раздать все свое имение нищим — и в полчаса, как дважды два четыре, Я доказал,
что любовь к ближним наилучшее помещение для капитала.
Кардинал X. говорит на всех европейских языках и, из уважения к звездному флагу и миллиардам, наш разговор вел по-английски. Начался разговор
с того,
что его преосвященство поздравил Меня
с приобретением виллы Орсини, во всех подробностях за двести лет рассказал Мне историю Моего жилища. Это было неожиданно, очень длинно, местами не совсем понятно и заставило Меня, как истинного американского осла, уныло хлопать ушами… но зато Я хорошо рассмотрел Моего важного и слишком ученого посетителя.
— Святой престол нуждается в деньгах, м-р Вандергуд. Мир если и не стал рационалистом,
то сделался недоверчивее, и
с ним трудненько-таки ладить. — Он искренне вздохнул и продолжал: — Вы не социалист, м-р Вандергуд?.. Ах, не стесняйтесь, мы все теперь социалисты, мы теперь на стороне голодных. Пусть кушают побольше:
чем они будут сытее,
тем смерть, понимаете?..
Я так был спокоен,
что вскоре перестал даже смотреть в глаза Марии: Я просто верил им, — это глубже,
чем смотреть. Когда нужно будет, Я их найду, а пока буду шхуной
с опущенными парусами, буду всем, буду ничем. Один раз только легонький ветерок колыхнул Мои паруса, да и
то ненадолго: когда Мария указала на Тибуртинскую дорогу, белой ниткой рассекавшую зеленые холмы, и спросила: ездил ли Я по этой дороге?
С каждым часом Меня покидает память о
том,
что Я оставил за стеною человечности.
Как видишь, Я снова ищу слов и сравнений, беру в руки плеть, от которой убегает истина! Но
что же Мне делать, если все Мое оружие Я оставил дома и могу пользоваться только твоим негодным арсеналом? Вочеловечь самого Бога, если ты его осилишь, Иаков, и он тотчас же заговорит
с тобою на превосходном еврейском или французском языке, и не скажет больше
того,
что можно сказать на превосходном еврейском или французском языке. Бог!.. а Я только Сатана, скромный, неосторожный, вочеловечившийся Черт!
Может ли человек
с таким зрением увидеть Сатану? Может ли человек
с таким отупевшим слухом услышать какие-то «бестелесные шепоты» или как там? Вздор! И пожалуйста, Я прошу тебя: зови Меня просто Вандергудом. Отныне и до
того дня, как Я разобью себе голову игрушкой,
что отворяет самую узкую дверь в самый широкий простор, — зови Меня просто Вандергудом, Генри Вандергудом из Иллинойса: Я буду послушно и быстро отзываться.
— Опять? — сердито крикнул Магнус, словно сумасшедший Март и вправду обещал ему не стучать больше. Но за стуком послышался и звонок: это приехал мой шофер. Мария удалилась, а Мне, как сказано, Магнус предложил остаться, на
что Я после небольшого колебания и согласился: Мне совсем мало нравился Магнус
с его револьвером и усмешками, но еще меньше нравилась глупая
тьма.
Я готов заключить
с тобою продолжительный и крепкий союз, но вдруг в твоем милом лице мелькнет что-то такое,
что… нет, нельзя без тайной дверки для
того, кто так капризен и непокорен!
Нет, пусть не осудит меня честный Магнус за маленькую неточность в нашем договоре: Я буду жить, но лишь до
тех пор, пока хочу жить. Все блага человечности, которые он сулил Мне в
ту ночь, когда искушался Сатана человеком, не вырвут оружия из моей руки: в нем единый залог моей свободы!
Что все твои княжества и графства, все твои грамоты на благородство, твое золото на свободу, человече, рядом
с этим маленьким и свободным движением пальца, мгновенно возносящим тебя на Престол всех Престолов!..
Думал я о
том,
что меня еще ни разу не били, и мне страшно.
Что будет
с моей душою, когда чья-то грубая рука ударит меня по лицу…
что будет со мною! Ведь я знаю,
что никакая земная расплата не вернет мне моего лица, и
что будет тогда
с моею душою?
Это было давно; один русский, политический ссыльный, человек очень образованный и в
то же время религиозный,
что еще встречается в России, бежал
с каторги и, после долгого и мучительного блуждания по сибирским лесам, нашел приют у каких-то сектантов-изуверов.
Боюсь,
что я ненавижу его. Если я не испытывал еще любви,
то я не знаю и ненависти, и так странно будет, если ненависть я должен буду начать
с отца Марии!.. В каком тумане мы живем, человече! Вот я произнес имя Марии, вот духа моего коснулся ее ясный взор, и уже погасла и ненависть к Магнусу (или я выдумал ее?), и уже погас страх перед человеком и жизнью (или я выдумал и это?), и великая радость, великий покой нисходят на мою душу.
— Вспомни, старина,
что я и сам не знал,
что мне делать
с моими деньгами. Мне нужны не деньги, а новая деятельность: ты понимаешь? Магнус же знает. Мне еще неизвестен его план, но мне важно
то,
что сказал мне Магнус: я заставлю вас самого работать, Вандергуд! О, Магнус великий человек, ты это увидишь, Топпи!
— К сожалению, нет. Не гримасничайте, Вандергуд. Я уже говорил вам,
что с ним необходимо быть осторожным, пока… мы здесь. Но в
том,
что он старая, бритая, негодная, злая, жадная, трусливая обезьяна, — вы совершенно правы!
Недостаток всякого взрывчатого вещества, начиная
с пороха, заключается в
том,
что взрыв действует на ограниченном пространстве и поражает только ближайшие предметы: для войны этого, пожалуй, достаточно, но этого мало для более широких задач.
— Химия! Психология! — сердито воскликнул Магнус. — Это все оттого,
что знания разделены и рука
с полными десятью пальцами сейчас редкость. Вы, и я, и ваш Топпи — все мы снаряды, одни уже начиненные и готовые, другие — еще нуждающиеся в зарядке. И весь вопрос в
том, вы понимаете, как зарядить снаряд, а главное: как взорвать его? Вы знаете, конечно,
что для различных препаратов требуются и особые способы взрыва.
Я не стану приводить здесь
той лекции о взрывчатых веществах,
что с величайшим жаром и увлечением прочел мне Магнус: мне впервые пришлось увидеть его в таком волнении.
Если это называется искусство,
то какой же ты, Вандергуд, осел! Конечно, ты культурен, ты почтительно смотрел на искусство, но как на чужую религию и понимал в ней не больше,
чем тот осел, на котором мессия вступал в Иерусалим. А вдруг пожар? Вчера эта мысль весь день тревожила меня, и я пошел
с нею к Магнусу. Но он слишком занят чем-то другим и долго не понимал меня.
Да, все это очень красиво и… как это говорится? — дышит любовью. Конечно, хорошо бы рядом
с Марией идти по голубому песку этой дорожки и ступать на свои тени. Но мне тревожно, и моя тревога шире,
чем любовь. Стараясь шагать легко, я брожу по всей комнате, тихо припадаю к стенам, замираю в углах и все слушаю что-то. Что-то далекое,
что за тысячи километров отсюда. Или оно только в моей памяти,
то,
что я хочу услыхать? И тысячи километров — это тысячи лет моей жизни?
Но я еще не кончил мою околесицу —
что за черт случился
с моей головою! Я еще долго плел ее и — теперь мне смешно вспомнить это! — раза два горячо пожал неподвижную и тяжелую руку Фомы Магнуса: вероятно, он казался мне отцом в
ту минуту. Наконец я замолчал, стал кое-что соображать, но все еще покорно по приказу Магнуса сел в кресло и приготовился внимательно слушать его.
И заплакал. Этот старый черт, все еще пахнущий мехом, этот шут в черном сюртуке, этот пономарь
с отвислым носом, совратитель маленьких девочек — заплакал! Но еще хуже
то,
что, поморгав глазами, заплакал и я, «мудрый, бессмертный, всесильный!». Так плакали мы оба, два прожженных черта, попавших на землю, а люди — я счастлив отдать им должное! —
с сочувствием смотрели на наши горькие слезы. Плача и одновременно смеясь, я сказал...
И какую известную вам пустоту, невольные друзья мои, вы ни вообразите себе, она не может сравниться
с тем почти абсолютным vacuum,
что составляет ядро моей прекрасной, светоносной звезды.
Топпи покорно сел.
С того момента, как начал говорить Магнус, я как будто впервые перевел дыхание и взглянул на Марию.
Что тебе сказать? Это была Мария. И тут я понял немного,
что именно происходит в голове, когда люди начинают сходить
с ума.
Ах, но боюсь,
что и
с полицией у вас ничего не выйдет: я еще не успел сказать вам,
что его преосвященство вступил в некоторую долю в
тех миллиардах,
что вы совершенно законно уступили мне, и его связи… вы понимаете?