Неточные совпадения
Не знаю,
что говорила Мария. Но — клянусь вечным спасением! — ее взор и весь ее необыкновенный образ был воплощением такого всеобъемлющего смысла,
что всякое мудрое слово становилось бессмыслицей. Мудрость слов нужна только нищим духом, богатые же — безмолвны, заметь это, поэтик, мудрец и вечный болтун на всех перекрестках! Довольно с тебя,
что Я унизился
до слова.
—
Я хочу делать, но
Я не знаю,
что делать. Вероятно, не приступлю
до тех пор, пока вы, Магнус, не решитесь оказать
мне помощь.
Мне показалось,
что он ударит
Меня за это нежнейшее «дорогой», которое
Я пропел наилучшим фальцетом. Но раз дело доходит
до бокса, то отчего не говорить дальше? Со всею сладостью, какая скопилась у
Меня в Риме,
Я посмотрел на хмурую физиономию Моего друга и еще более нежным фальцетом пропел...
Что, она не хочет идти? Не бойся, господин, она пойдет и будет любить тебя… это просто девичий стыд, господин! Вот
Я подстегну ее этим концом веревки — хочешь,
Я доведу ее
до твоей опочивальни,
до самого твоего ложа, добрый господин? Возьми ее с веревкой, веревку
Я отдаю даром, но избавь
Меня от небесной красоты! У нее лицо пресветлой Мадонны, она дочь почтеннейшего Фомы Магнуса, и они оба украли: один свое имя и белые руки, другая — свой пречистый лик! Ах!..
Меня оставили завтракать… скажу заранее, чтобы ты не очень волновался,
что я пробыл у них
до поздней ночи. Когда Мария удалилась,
Я рассказал Магнусу про посещение кардинала X. Веселое лицо Магнуса слегка потемнело, и в глазах блеснул прежний враждебный огонек.
Я сам был туго натянутой струною, и уже не касался
Меня палец, а звук все еще дрожал и гудел, замирая, и замирал так медленно, в такой глубине,
что и
до сих пор
Я слышу его.
Может ли человек с таким зрением увидеть Сатану? Может ли человек с таким отупевшим слухом услышать какие-то «бестелесные шепоты» или как там? Вздор! И пожалуйста,
Я прошу тебя: зови
Меня просто Вандергудом. Отныне и
до того дня, как
Я разобью себе голову игрушкой,
что отворяет самую узкую дверь в самый широкий простор, — зови
Меня просто Вандергудом, Генри Вандергудом из Иллинойса:
Я буду послушно и быстро отзываться.
Презрение и ненависть, тоска и любовь, гнев и смех, горький, как полынь, — вот
чем до краев была налита поднесенная
Мне чаша… нет, еще хуже, еще горче, еще смертельнее!
Нет, пусть не осудит
меня честный Магнус за маленькую неточность в нашем договоре:
Я буду жить, но лишь
до тех пор, пока хочу жить. Все блага человечности, которые он сулил
Мне в ту ночь, когда искушался Сатана человеком, не вырвут оружия из моей руки: в нем единый залог моей свободы!
Что все твои княжества и графства, все твои грамоты на благородство, твое золото на свободу, человече, рядом с этим маленьким и свободным движением пальца, мгновенно возносящим тебя на Престол всех Престолов!..
— Нет, этого
я вам не скажу. Но если хотите,
я расскажу вам другое: о том,
что значит
до конца принять человека, — ведь именно это вас волнует?
В этот раз свою обычную смелость он довел
до дерзости: несмотря на сгущавшиеся сумерки и грязноватую дорогу, Магнус вел автомобиль с такой бешеной быстротой,
что я не раз с беспокойством поглядывал на его широкую неподвижную спину.
—
До свидания,
до свидания, любезный Вандергуд. У вас прекрасная фигура… о, какой молодец! На этих днях маркиз заедет к вам.
Что я еще хотел сказать? Ах да: желаю вам, чтобы и у вас в Америке был поскорее король… Это необходимо, мой друг, этим все равно кончится! О ревуар!
В чьей
я власти? Она гнет
меня, как мягкое раскаленное железо,
я оглушен,
я слеп от собственного жара и искр.
Что ты делаешь, человече, когда это случается с тобою? Идешь и берешь женщину? Насилуешь ее? Подумай: сейчас ночь, и Мария так близко,
я могу совсем, совсем неслышно дойди
до ее комнаты… И
я хочу ее крика! А если Магнус закроет
мне путь?
Я убью Магнуса.
Довольно! Здесь опять начинается необыкновенное, и
я умолкаю. Сейчас буду пить шампанское, а потом пойду в кафе, там сегодня играют какие-то «знаменитые» мандолинисты из Неаполя. Топпи соглашается лучше быть застреленным,
чем идти со
мною: его
до сих пор мучает совесть. Но это хорошо,
что я буду один.
— Дойдем и
до Марии. Как ты волнуешься, однако, у тебя даже ногти посинели. Может быть, дать вина? Ну, не надо, терпи.
Я продолжаю. Когда у тебя началось с Марией… конечно, при моем маленьком содействии,
я окончательно поверил,
что ты…
— Если они кролики, то ты самый отвратительный из них, потому
что ты — помесь кролика и… Сатаны. Ты трус! Это не важно,
что ты мошенник, грабитель, лжец и убийца, но ты трус.
Я ждал большего, старина.
Я ждал,
что твой ум поднимет тебя
до величайшего злодейства, но ты самое злодейство превращаешь в какую-то подлейшую филантропию. Ты такой же лакей, как и другие, но прислуживать ты хочешь человеческому заду: вот вся твоя мудрость!
Магнус тяжело поднялся с кресла и направился к двери. Но на половине дороги он внезапно повернулся ко
мне и —
до чего это было неожиданно со стороны старого мошенника! — поцеловал
меня в лоб.
— При всех твоих странностях, ты порядочный человек, Вандергуд.
Я тебя ограбил (он так сказал!), но
я не могу дальше позволять, чтобы ты целовал руку у… этой женщины. Слушай! Слушай!
Я уже сказал тебе,
что ты должен сразу и немедленно переменить твой взгляд на людей. Это очень трудно,
я сочувствую тебе, но это необходимо, дружище. Слушай, слушай! Ты был введен
мною в заблуждение: Мария — не дочь
мне… вообще у
меня нет детей. И… не Мадонна. Она — моя любовница и была ею
до вчерашней ночи…
Неточные совпадения
Я плачу… если вашей Тани // Вы не забыли
до сих пор, // То знайте: колкость вашей брани, // Холодный, строгий разговор, // Когда б в моей лишь было власти, //
Я предпочла б обидной страсти // И этим письмам и слезам. // К моим младенческим мечтам // Тогда имели вы хоть жалость, // Хоть уважение к летам… // А нынче! —
что к моим ногам // Вас привело? какая малость! // Как с вашим сердцем и умом // Быть чувства мелкого рабом?
Тут непременно вы найдете // Два сердца, факел и цветки; // Тут, верно, клятвы вы прочтете // В любви
до гробовой доски; // Какой-нибудь пиит армейский // Тут подмахнул стишок злодейский. // В такой альбом, мои друзья, // Признаться, рад писать и
я, // Уверен будучи душою, //
Что всякий мой усердный вздор // Заслужит благосклонный взор // И
что потом с улыбкой злою // Не станут важно разбирать, // Остро иль нет
я мог соврать.
Друзья мои,
что ж толку в этом? // Быть может, волею небес, //
Я перестану быть поэтом, // В
меня вселится новый бес, // И, Фебовы презрев угрозы, // Унижусь
до смиренной прозы; // Тогда роман на старый лад // Займет веселый мой закат. // Не муки тайные злодейства //
Я грозно в нем изображу, // Но просто вам перескажу // Преданья русского семейства, // Любви пленительные сны // Да нравы нашей старины.
«Как недогадлива ты, няня!» — // «Сердечный друг, уж
я стара, // Стара; тупеет разум, Таня; // А то, бывало,
я востра, // Бывало, слово барской воли…» — // «Ах, няня, няня!
до того ли? //
Что нужды
мне в твоем уме? // Ты видишь, дело о письме // К Онегину». — «Ну, дело, дело. // Не гневайся, душа моя, // Ты знаешь, непонятна
я… // Да
что ж ты снова побледнела?» — // «Так, няня, право, ничего. // Пошли же внука своего». —
—
Я приехал вам объявить сообщенное
мне извещение,
что вы находитесь под судом
до времени окончания решения по вашему делу.