Неточные совпадения
— Полюбились дедушке моему такие рассказы; и хотя он был человек самой строгой справедливости и ему
не нравилось надуванье добродушных башкирцев, но он рассудил, что
не дело дурно, а способ его исполнения, и что, поступя честно, можно купить обширную землю за сходную плату, что можно перевесть туда половину родовых своих крестьян и переехать самому с семейством,
то есть достигнуть главной цели своего намерения; ибо с некоторого времени до
того надоели ему беспрестанные ссоры с мелкопоместными своими родственниками за общее владение землей, что бросить свое родимое пепелище, гнездо своих дедов и прадедов, сделалось любимою его мыслию, единственным путем к спокойной жизни, которую он, человек
уже не молодой, предпочитал всему.
Он
не торчал день и ночь при крестьянских работах,
не стоял часовым при ссыпке и отпуске хлеба; смотрел редко да метко, как говорят русские люди, и,
уж прошу
не прогневаться, если замечал что дурное, особенно обман,
то уже не спускал никому.
Малолетний сынок
то смотрел, как
удят рыбу сестры (самому ему
удить на глубоких местах еще
не позволяли),
то играл около матери, которая
не спускала с него глаз, боясь, чтоб ребенок
не свалился как-нибудь в воду.
Староста
уже видел барина, знал, что он в веселом духе, и рассказал о
том кое-кому из крестьян; некоторые, имевшие до дедушки надобности или просьбы, выходящие из числа обыкновенных, воспользовались благоприятным случаем, и все были удовлетворены: дедушка дал хлеба крестьянину, который
не заплатил еще старого долга, хотя и мог это сделать; другому позволил женить сына,
не дожидаясь зимнего времени, и
не на
той девке, которую назначил сам; позволил виноватой солдатке, которую приказал было выгнать из деревни, жить попрежнему у отца, и проч.
Михаила Максимовича мало знали в Симбирской губернии, но как «слухом земля полнится», и притом, может быть, он и в отпуску позволял себе кое-какие дебоши, как тогда выражались, да и приезжавший с ним денщик или крепостной лакей, несмотря на строгость своего командира, по секрету кое-что пробалтывал, —
то и составилось о нем мнение, которое вполне выражалось следующими афоризмами, что «майор шутить
не любит, что у него ходи по струнке и с тропы
не сваливайся, что он солдата
не выдаст и, коли можно, покроет, а если попался, так
уж помилованья
не жди, что слово его крепко, что если пойдет на ссору,
то ему и черт
не брат, что он лихой, бедовый, что он гусь лапчатый, зверь полосатый…», [Двумя последними поговорками, несмотря на видимую их неопределенность, русский человек определяет очень много, ярко и понятно для всякого.
Она всегда была в дружеских отношениях с Ариной Васильевной; узнав, что Куролесов и ей очень понравился, она открылась, что молодой майор без памяти влюблен в Парашеньку; распространилась в похвалах жениху и сказала, что ничего так
не желает, «как пристроить при своей жизни свою внучку-сиротинку, и уверена в
том, что она будет счастлива; что она чувствует, что ей
уже недолго жить на свете, и потому хотела бы поторопиться этим делом».
Мало-помалу стали распространяться и усиливаться слухи, что майор
не только строгонек, как говорили прежде, но и жесток, что забравшись в свои деревни, особенно в Уфимскую, он пьет и развратничает, что там у него набрана
уже своя компания, пьянствуя с которой, он доходит до неистовств всякого рода, что главная беда: в пьяном виде немилосердно дерется безо всякого резону и что
уже два-три человека пошли на
тот свет от его побоев, что исправники и судьи обоих уездов, где находились его новые деревни, все на его стороне, что одних он задарил, других запоил, а всех запугал; что мелкие чиновники и дворяне перед ним дрожкой дрожат, потому что он всякого, кто осмеливался делать и говорить
не по нем, хватал середи бела дня, сажал в погреба или овинные ямы и морил холодом и голодом на хлебе да на воде, а некоторых без церемонии дирал немилосердно какими-то кошками.
Конечно, и между тогдашними приживалками и мелкопоместными соседками были такие, у которых очень чесался язычок и которым очень хотелось отплатить высокомерному майору за его презрительное обращение,
то есть вывести его на свежую воду; но кроме страха, который они чувствовали невольно и который вероятно
не удержал бы их, было другое препятствие для выполнения таких благих намерений: к Прасковье Ивановне
не было приступу ни с какими вкрадчивыми словами о Михайле Максимовиче; умная, проницательная и твердая Прасковья Ивановна сейчас замечала, несмотря на хитросплетаемые речи, что хотят ввернуть какое-нибудь словцо, невыгодное для Михайла Максимовича, она сдвигала свои темные брови и объявляла решительным голосом, что
тот, кто скажет неприятное для ее мужа, никогда
уже в доме ее
не будет.
Беспощадно и резко высказала свое отвращение от изверга, который
уже не может быть ее мужем; объявила ему, чтобы он возвратил ей доверенность на управление имением, сейчас уехал из Парашина,
не смел бы показываться ей на глаза и
не заглядывал бы ни в одну из ее деревень, и что если он этого
не исполнит,
то она подаст просьбу губернатору, откроет правительству все его злодейства — и он будет сослан в Сибирь на каторгу.
В самом деле
не тот уже был мой дедушка.
Но Арина Васильевна,
уже настроенная дочерьми, как-то
не испугалась за своего сынка и отвечала: «Твоя воля, Степан Михайлович; что тебе угодно,
того и я желаю; да только какое же будет от них тебе уважение, если они поставят на своем после твоего родительского запрещенья?» Пошлая хитрость удалась: самолюбие старика расшевелилось, и он решился подержаться.
В пять часов приказал Степан Михайлович подавать самовар
той же Аксютке, которая из молодой и некрасивой девчонки сделалась
уже очень немолодой и еще более некрасивой девкой; но будить никого
не приказал.
Арина Васильевна, — несмотря на
то, что, приведенная в ужас страшным намерением сына, искренне молила и просила своего крутого супруга позволить жениться Алексею Степанычу, — была
не столько обрадована, сколько испугана решением Степана Михайловича, или лучше сказать, она бы и обрадовалась, да
не смела радоваться, потому что боялась своих дочерей; она
уже знала, что думает о письме Лизавета Степановна, и угадывала, что скажет Александра Степановна.
Она
не ошиблась в
том, что он имел от природы хороший ум, предоброе сердце и строгие правила честности и служебного бескорыстия, но зато во всем другом нашла она такую ограниченность понятий, такую мелочность интересов, такое отсутствие самолюбия и самостоятельности, что неробкая душа ее и твердость в исполнении дела, на которое она
уже решилась, —
не один раз сильно колебались;
не один раз приходила она в отчаяние, снимала с руки обручальное кольцо, клала его перед образом Смоленския божия матери и долго молилась, обливаясь жаркими слезами, прося просветить ее слабый ум.
Прошла только одна неделя, как приехали ваши сестрицы, и вы
уже много переменились ко мне: вы забываете или
не смеете иногда исполнять
того, что мне обещали, вы менее проводите со мной времени, вы смущены, встревожены, вы даже
не так ласковы ко мне, как были прежде.
Уже пять месяцев Софья Николавна была невестой Алексея Степаныча, и во всё это время, верная своему намерению перевоспитать своего жениха — невеста
не теряла ни одной удобной минуты и старалась своими разговорами сообщать ему
те нравственные понятия, которых у него недоставало, уяснять и развивать
то, что он чувствовал и понимал темно, бессознательно, и уничтожать такие мысли, которые забрались ему в голову от окружающих его людей; она даже заставляла его читать книги и, потом разговаривая с ним о прочитанном, с большим искусством объясняла всё смутно или превратно понятое, утверждая всё шаткое и применяя вымышленное к действительной жизни.
Она быстро встала, и тут последовало одно из
тех явлений,
тех столкновений взаимного непонимания друг друга, которое хотя и проглядывало
уже не один раз, но так ярко еще никогда
не обозначалось.
Софья Николавна скоро одумалась, вновь раскаянье заговорило в ней, хотя
уже не с прежнею силой; она переменила тон, с искренним чувством любви и сожаления она обратилась к мужу, ласкала его, просила прощенья, с неподдельным жаром говорила о
том, как она счастлива, видя любовь к себе в батюшке Степане Михайлыче, умоляла быть с ней совершенно откровенным, красноречиво доказала необходимость откровенности — и мягкое сердце мужа, разнежилось, успокоилось, и высказал он ей все, чего решился было ни под каким видом
не сказывать,
не желая ссорить жену с семьей.
Досталось и Арине Васильевне, и Танюше за
то, что они были
уже слишком ласковы и что, если б
не она,
то заворожила бы и их эта модница, эта нищая казачья внучка.
На возвратном пути ничего особенного
не случалось, кроме
того, что Алексей Степаныч несколько менее развлекался степью и куликами и
не так
уже ахал, когда стрепета взлетали с дороги, и потому внимательнее слушал и нежнее смотрел на свою обожаемую жену.
По необъяснимой странности некоторых духовных явлений, иногда поразительных по своей непоследовательности, Ф. И. Лупеневская с первого взгляда чрезвычайно полюбила Софью Николавну и, провожая ее, наговорила
уже таких любезностей, от которых надобно было или краснеть, или хохотать; но
тем не менее они выражали горячее сочувствие и даже увлеченье.
То, что беспрестанно случается в жизни с большею частью молодых женщин,
то же происходило и с Софьей Николавной: сознание в неравенстве с собою, сознание в некоторой ограниченности чувств и понятий своего мужа нисколько
не мешало ей пламенно и страстно к нему привязываться — и
уже начинала мелькать у нее неясная мысль, что он
не так ее любит, как может любить, потому что
не безгранично предан он любви своей, потому что
не ею одною он занят, потому что любит и пруд, и остров, и степь, населенную куликами, и воду с противной ей рыбою.
Послали заготовить лошадей
уже не в Нойкино, а в Коровино, за сорок верст, потому что туда должны были довезти их домашние кони:
тот же славный шестерик, на котором катались молодые с свадебными визитами.
По нездоровью и неприятному расположению духа Софья Николавна выезжала редко, и
то к самым коротким знакомым, из немногого числа которых самых коротких,
то есть Чичаговых, долго
не было в городе: они воротились с матерью
уже в глубокую осень.
Для Софьи Николавны приготовляли этот благодатный напиток
уже цивилизованным способом,
то есть кобылье молоко заквашивали
не в турсуке, а в чистой, новой, липовой кадушечке.