Неточные совпадения
Ведь ты только мешаешь ей и тревожишь ее, а пособить
не можешь…» Но с гневом встречала такие речи моя мать и
отвечала, что покуда искра жизни тлеется во мне, она
не перестанет делать все что может для моего спасенья, — и снова клала меня, бесчувственного, в крепительную ванну, вливала в рот рейнвейну или бульону, целые часы растирала мне грудь и спину голыми руками, а если и это
не помогало, то наполняла легкие мои своим дыханьем — и я, после глубокого вздоха, начинал дышать сильнее, как будто просыпался к жизни, получал сознание, начинал принимать пищу и говорить, и даже поправлялся на некоторое время.
Я
не могу забыть, как эти добрые люди ласково, просто и толково
отвечали мне на мои бесчисленные вопросы и как они были благодарны, когда отец дал им что-то за труды.
Отец мой продолжал разговаривать и расспрашивать о многом, чего я и
не понимал; слышал только, как ему
отвечали, что, слава богу, все живут помаленьку, что с хлебом
не знай, как и совладать, потому что много народу хворает.
Когда же мой отец спросил, отчего в праздник они на барщине (это был первый Спас, то есть первое августа), ему
отвечали, что так приказал староста Мироныч; что в этот праздник точно прежде
не работали, но вот уже года четыре как начали работать; что все мужики постарше и бабы-ребятницы уехали ночевать в село, но после обедни все приедут, и что в поле остался только народ молодой, всего серпов с сотню, под присмотром десятника.
Отец как-то затруднялся удовлетворить всем моим вопросам, мать помогла ему, и мне
отвечали, что в Парашине половина крестьян родовых багровских, и что им хорошо известно, что когда-нибудь они будут опять наши; что его они знают потому, что он езжал в Парашино с тетушкой, что любят его за то, что он им ничего худого
не делал, и что по нем любят мою мать и меня, а потому и знают, как нас зовут.
Отец улыбнулся и
отвечал, что похоже на то; что он и прежде слыхал об нем много нехорошего, но что он родня и любимец Михайлушки, а тетушка Прасковья Ивановна во всем Михайлушке верит; что он велел послать к себе таких стариков из багровских, которые скажут ему всю правду, зная, что он их
не выдаст, и что Миронычу было это невкусно.
Мироныч
отвечал, что один пасется у «Кошелги», а другой у «Каменного врага», и прибавил: «Коли вам угодно будет, батюшка Алексей Степаныч, поглядеть господские ржаные и яровые хлеба и паровое поле (мы завтра отслужим молебен и начнем сев), то
не прикажете ли подогнать туда табуны?
— «Как изволите приказать, батюшка Алексей Степаныч, —
отвечал Мироныч, — да
не будет ли другим обидно?
Кто же будет старичьи работы исполнять?» Отец
отвечал, что
не все же старики хворы, что больных надо поберечь и успокоить, что они на свой век уже поработали.
Мироныч
отвечал: «Слушаю-с; по приказанию вашему будет исполнено; а этого-то Василья Терентьева и
не надо бы миловать: у него внук буян и намнясь чуть меня за горло
не сгреб».
Отец мой с сердцем
отвечал, и таким голосом, какого я у него никогда
не слыхивал: «Так ты за вину внука наказываешь больного дедушку?
Не позволите ли, батюшка, сделать лишний сгон?» Отец
отвечал, что крестьянам ведь также надо убираться, и что отнять у них день в такую страдную пору дело нехорошее, и что лучше сделать помочь и позвать соседей.
Отец, однако,
не брал на себя никакой власти и все
отвечал, что тетушка приказала ему только осмотреть хозяйство и обо всем донести ей, но входить в распоряжения старосты
не приказывала.
На такие речи староста обыкновенно
отвечал: «Слушаю, будет исполнено», — хотя мой отец несколько раз повторял: «Я, братец, тебе ничего
не приказываю, а говорю только,
не рассудишь ли ты сам так поступить?
«Что с тобой, — вскрикнула она, — здоров ли ты?» Я
отвечал, что совершенно здоров, но что мне
не захотелось удить.
Мать
отвечала очень почтительно, что напрасно матушка и сестрица беспокоятся о нашем кушанье и что одного куриного супа будет всегда для нас достаточно; что она потому
не дает мне молока, что была напугана моей долговременной болезнью, а что возле меня и сестра привыкла пить постный чай.
Мать
отвечала, что она желала бы занять гостиную, но боится, чтоб
не было беспокойно сестрице от такого близкого соседства с маленькими детьми.
Я
отвечал, что маменька
не увидит, что я спрячусь в полог, когда захочется плакать; поцеловал руку у дедушки и побежал к матери.
Он добрый, ты должен любить его…» Я
отвечал, что люблю и, пожалуй, сейчас опять пойду к нему; но мать возразила, что этого
не нужно, и просила отца сейчас пойти к дедушке и посидеть у него: ей хотелось знать, что он станет говорить обо мне и об сестрице.
Она
отвечала, что дедушка теперь нездоров, что ему
не до нас — а потому он и неласков.
Она попросила было лимонов, но ей
отвечали, что их даже
не видывали.
Хотя мать мне ничего
не говорила, но я узнал из ее разговоров с отцом, иногда
не совсем приятных, что она имела недружелюбные объяснения с бабушкой и тетушкой, или, просто сказать, ссорилась с ними, и что бабушка
отвечала: «Нет, невестушка,
не взыщи; мы к твоим детям и приступиться
не смели.
Мать со вздохом
отвечала, что сердце
не вытерпело и что она на ту минуту забылась и точно поступила неосторожно.
Я сказал, что любил его сначала; это потому, что впоследствии я его боялся, — он напугал меня, сказав однажды: «Хочешь, Сережа, в военную службу?» Я
отвечал: «
Не хочу».
Конечно, мать вразумляла меня, что все это одни шутки, что за них
не должно сердиться и что надобно
отвечать на них шутками же; но беда состояла в том, что дитя
не может ясно различать границ между шуткою и правдою.
Иногда долго я
не верил словам моих преследователей и
отвечал на них смехом, но вдруг как-то начинал верить, оскорбляться насмешками, разгорячался, выходил из себя и дерзкими бранными словами, как умел, отплачивал моим противникам.
Мать спросила меня: «Ты
не чувствуешь своей вины перед Петром Николаичем,
не раскаиваешься в своем поступке,
не хочешь просить у него прощенья?» Я
отвечал, что я перед Петром Николаичем
не виноват, а если маменька прикажет, то прощения просить буду.
Мать
отвечала, что она
не знала, куда деваться от комаров, и только тут, вглядевшись в мое лицо, она вскрикнула: «Посмотри-ка, что сделали с тобою комары!
У меня была мысль, что маменька
не позволит; но, как нарочно, мать
отвечала, что если я
не трушу, то она очень рада.
А мать
отвечала: «
Не беспокойся, это пройдет».
Мне
отвечали, что я «еще маленький и ничего
не смыслю».
Мать, очень огорченная, печально
отвечала: «У меня все будет готово, лишь бы твой отпуск
не задержал».
Вдруг мы остановились, и через несколько минут эта остановка привела меня в беспокойство: я разбудил Парашу, просил и молил ее постучать в дверь, позвать кого-нибудь и спросить, что значит эта остановка; но Параша, обыкновенно всегда добрая и ласковая, недовольная тем, что я ее разбудил, с некоторою грубостью
отвечала мне: «Никого
не достучишься теперь.
Ведь ему больно умирать?» Параша со смехом
отвечала: «Нет, уж когда придется умирать, то тут больно
не бывает; тут человек уж ничего и
не слышит и
не чувствует.
Я испугался и, все еще
не понимая настоящего дела, спросил: «Да как же дедушка в залу пришел, разве он жив?» — «Какое жив, —
отвечала Параша, — уж давно остамел; его обмыли, одели в саван, принесли в залу и положили на стол; отслужили панихиду, попы уехали [Про священника с причтом иногда говорят в Оренбургской губернии во множественном числе.
Она
отвечала холодно, что «никогда никакой власти на себя
не возьмет и что будет всех уважать и любить, как и прежде».
Но мать всегда
отвечала, что «
не намерена мешаться в их семейные и домашние дела, что ее согласие тут
не нужно и что все зависит от матушки», то есть от ее свекрови.
Я
не мог любить, да и видеть
не желал Прасковью Ивановну, потому что
не знал ее, и, понимая, что пишу ложь, всегда строго осуждаемую у нас, я откровенно спросил: «Для чего меня заставляют говорить неправду?» Мне
отвечали, что когда я узнаю бабушку, то непременно полюблю и что я теперь должен ее любить, потому что она нас любит и хочет нам сделать много добра.
В городе беспрестанно получались разные известия из Петербурга, которые приводили всех в смущение и страх; но в чем состояли эти известия, я ничего узнать
не мог, потому что о них всегда говорили потихоньку, а на мои вопросы обыкновенно
отвечали, что я еще дитя и что мне знать об этом
не нужно.
Евсеича
не было с нами, но он скоро пришел, и Параша встретила его вопросом: «Ну что, ведь барыне получше?» — «Получше», —
отвечал Евсеич, но нетвердым голосом.
Они смутились, переглянулись и
не вдруг
отвечали.
На этот раз ласки моего любимца Сурки были приняты мною благосклонно, и я, кажется, бегал, прыгал и валялся по земле больше, чем он; когда же мы пошли в сад, то я сейчас спросил: «Отчего вчера нас
не пустили сюда?» — Живая Параша,
не подумав,
отвечала: «Оттого, что вчера матушка очень стонали, и мы в саду услыхали бы их голос».
На мои вопросы отец
не имел духу
отвечать, что маменька здорова; он только сказал мне, что ей лучше и что, бог милостив, она выздоровеет…
Мироныч почесал за ухом и с недовольным видом
отвечал: «Коли от евтого, батюшка Алексей Степаныч, так уж за грехи наши Господь посылает свое наслание» [Снятие кож с чумной скотины воспрещено законом; но башкирцы — плохие законоведцы, а русские кожевники соблазняются дешевизной, и это зло до сих пор
не вывелось в Оренбургской губернии.
Она
отвечала: «Я
не сержусь, мой друг, но огорчаюсь моим положеньем.
Отец с досадой
отвечал: «Совестно было сказать, что ты
не хочешь быть их барыней и
не хочешь их видеть; в чем же они перед тобой виноваты?..» Странно также и неприятно мне показалось, что в то время, когда отца вводили во владение и когда крестьяне поздравляли его шумными криками: «Здравствуй на многие лета, отец наш Алексей Степаныч!» — бабушка и тетушка, смотревшие в растворенное окно, обнялись, заплакали навзрыд и заголосили.
Мать подумала и
отвечала: «Они вспомнили, что целый век были здесь полными хозяйками, что теперь настоящая хозяйка — я, чужая им женщина, что я только
не хочу принять власти, а завтра могу захотеть, что нет на свете твоего дедушки — и оттого стало грустно им».
Я ей говорю о том, как бы ее пристроить, выдать замуж, а она и слушать
не хочет; только и говорит: «Как угодно богу, так и будет…» А отец со вздохом
отвечал: «Да, уж совсем
не та матушка! видно, ей недолго жить на свете».
Я просил отца застрелить уточку, но отец
отвечал, что «уточки далеко и что никакое ружье
не хватит до них».
Отвечали, что на скирдах была тьма-тьмущая, да все разлетелись: так ружье и
не понадобилось нам.