Видя мать бледною, худою и слабою, я желал только одного, чтоб она ехала поскорее к доктору; но как только я или оставался один, или хотя и с другими, но не видал перед собою матери, тоска от приближающейся разлуки и страх остаться с дедушкой, бабушкой и тетушкой, которые не были так ласковы к нам, как
мне хотелось, не любили или так мало любили нас, что мое сердце к ним не лежало, овладевали мной, и мое воображение, развитое не по летам, вдруг представляло мне такие страшные картины, что я бросал все, чем тогда занимался: книжки, камешки, оставлял даже гулянье по саду и прибегал к матери, как безумный, в тоске и страхе.
Неточные совпадения
Сестрицу
я любил сначала больше всех игрушек, больше матери, и любовь эта выражалась беспрестанным желаньем ее видеть и чувством жалости:
мне все казалось, что ей холодно, что она голодна и что ей
хочется кушать;
я беспрестанно хотел одеть ее своим платьицем и кормить своим кушаньем; разумеется,
мне этого не позволяли, и
я плакал.
Дедушку с бабушкой
мне также
хотелось видеть, потому что
я хотя и видел их, но помнить не мог: в первый мой приезд в Багрово
мне было восемь месяцев; но мать рассказывала, что дедушка был нам очень рад и что он давно зовет нас к себе и даже сердится, что мы в четыре года ни разу у него не побывали.
Мать скоро легла и положила с собой мою сестрицу, которая давно уже спала на руках у няньки; но
мне не
хотелось спать, и
я остался посидеть с отцом и поговорить о завтрашней кормежке, которую
я ожидал с радостным нетерпением; но посреди разговоров мы оба как-то задумались и долго просидели, не говоря ни одного слова.
Долго находился
я в совершенном изумлении, разглядывая такие чудеса и вспоминая, что
я видел что-то подобное в детских игрушках; долго простояли мы в мельничном амбаре, где какой-то старик, дряхлый и сгорбленный, которого называли засыпкой, седой и хворый, молол всякое хлебное ухвостье для посыпки господским лошадям; он был весь белый от мучной пыли;
я начал было расспрашивать его, но, заметя, что он часто и задыхаясь кашлял, что привело
меня в жалость,
я обратился с остальными вопросами к отцу: противный Мироныч и тут беспрестанно вмешивался, хотя
мне не
хотелось его слушать.
«Что с тобой, — вскрикнула она, — здоров ли ты?»
Я отвечал, что совершенно здоров, но что
мне не
захотелось удить.
Рыбы поймали мало, но отец выудил большого жереха, которого
мне очень
захотелось посмотреть.
Я отвечал, что маменька не увидит, что
я спрячусь в полог, когда
захочется плакать; поцеловал руку у дедушки и побежал к матери.
Он добрый, ты должен любить его…»
Я отвечал, что люблю и, пожалуй, сейчас опять пойду к нему; но мать возразила, что этого не нужно, и просила отца сейчас пойти к дедушке и посидеть у него: ей
хотелось знать, что он станет говорить обо
мне и об сестрице.
Заметил, что из одного такого куста выпрыгнула пестрая кошка — и
мне очень
захотелось туда.
Евсеич предлагал и
мне поиграть, и
мне самому иногда
хотелось; но у
меня недоставало для этого смелости, да и мать, уезжая, запретила нам входить в какие-нибудь игры или разговоры с багровской прислугой.
Я живо помню, как он любовался на нашу дружбу с сестрицей, которая, сидя у него на коленях и слушая мою болтовню или чтение, вдруг без всякой причины спрыгивала на пол, подбегала ко
мне, обнимала и целовала и потом возвращалась назад и опять вползала к дедушке на колени; на вопрос же его: «Что ты, козулька, вскочила?» — она отвечала: «
Захотелось братца поцеловать».
Дорога в Багрово, природа, со всеми чудными ее красотами, не были забыты
мной, а только несколько подавлены новостью других впечатлений: жизнью в Багрове и жизнью в Уфе; но с наступлением весны проснулась во
мне горячая любовь к природе;
мне так
захотелось увидеть зеленые луга и леса, воды и горы, так
захотелось побегать с Суркой по полям, так
захотелось закинуть удочку, что все окружающее потеряло для
меня свою занимательность и
я каждый день просыпался и засыпал с мыслию о Сергеевке.
Очень не
хотелось мне идти, но
я уже столько натешился рыбною ловлею, что не смел попросить позволенья остаться и, помогая Евсеичу обеими руками нести ведро, полное воды и рыбы, хотя в помощи моей никакой надобности не было и
я скорее мешал ему, — весело пошел к ожидавшей
меня матери.
Кумыс приготовлялся отлично хорошо, и мать находила его уже не так противным, как прежде, но
я чувствовал к нему непреодолимое отвращение, по крайней мере, уверял в том и себя и других, и хотя матери моей очень
хотелось, чтобы
я пил кумыс, потому что
я был худ и все думали, что от него потолстею, но
я отбился.
Проводя гостей, отец вздумал потянуть неводом известное рыбное плесо на реке Белой, которая текла всего в полуверсте от нашего жилья: ему очень
хотелось поймать стерлядей, и он даже говорил
мне: «Что, Сережа, кабы попалась белорыбица или осетр?»
Я уверял, что непременно попадет!
Мне было жаль дедушки, но совсем не
хотелось видеть его смерть или быть в другой комнате, когда он, умирая, станет плакать и кричать.
Я не забыл нашего печального в нем житья без отца и матери, и
мне не
хотелось туда ехать, особенно зимой.
Между прочим, мать рассказывала
мне, как ей не
хочется уезжать на житье в деревню.
Мне очень
хотелось посмотреть эту охоту, но мать не пускала.
Когда тебе
захочется меня видеть — милости прошу; не
захочется — целый день сиди у себя:
я за это в претензии не буду;
я скучных лиц не терплю.
В прошлом лете
я не брал в руки удочки, и хотя настоящая весна так сильно подействовала на
меня новыми и чудными своими явлениями — прилетом птицы и возрождением к жизни всей природы, — что
я почти забывал об уженье, но тогда, уже успокоенный от волнений, пресыщенный, так сказать, тревожными впечатлениями,
я вспомнил и обратился с новым жаром к страстно любимой
мною охоте, и чем ближе подходил
я к пруду, тем нетерпеливее
хотелось мне закинуть удочку.
Мне тоже
захотелось выудить что-нибудь покрупнее, и хотя Евсеич уверял, что
мне хорошей рыбы не вытащить, но
я упросил его дать
мне удочку побольше и также насадить большой кусок.
Мне стало как-то скучно и
захотелось домой; но отец и Евсеич и не думали возвращаться и, конечно, без
меня остались бы на пруду до самого обеда.
На третий день
мне так уже
захотелось удить, что
я, прикрываясь своим детским возрастом, от которого, однако, в иных случаях отказывался, выпросился у матери на пруд поудить с отцом, куда с одним Евсеичем
меня бы не отпустили.
Не мог
я не верить матери, но отцу
хотелось больше верить.
Я заметил, что ему самому
хотелось взять ружье,
я же очень горячо этого желал, а потому поехал несколько огорченный.
Мне так было весело на сенокосе, что не
хотелось даже ехать домой, хотя отец уже звал
меня.
Сад с яблоками, которых
мне и есть не давали,
меня не привлекал; ни уженья, ни ястребов, ни голубей, ни свободы везде ходить, везде гулять и все говорить, что
захочется; вдобавок ко всему,
я очень знал, что мать не будет заниматься и разговаривать со
мною так, как в Багрове, потому что ей будет некогда, потому что она или будет сидеть в гостиной, на балконе, или будет гулять в саду с бабушкой и гостями, или к ней станут приходить гости; слово «гости» начинало делаться
мне противным…
Милой моей сестрице также не
хотелось ехать в Чурасово, хотя собственно для нее тамошнее житье представляло уже ту выгоду, что мы с нею бывали там почти неразлучны, а она так нежно любила
меня, что в моем присутствии всегда была совершенно довольна и очень весела.
Тебе
хотелось помолиться казанским чудотворцам, ты не любишь дня своего рождения (
я и сама не люблю моего) — чего же лучше? поезжай в Казань с Алексеем Степанычем.
Вот и собирается тот купец по своим торговым делам за море, за тридевять земель, в тридевятое царство, в тридесятое государство, и говорит он своим любезным дочерям: «Дочери мои милые, дочери мои хорошие, дочери мои пригожие, еду
я по своим купецкиим делам за тридевять земель, в тридевятое царство, тридесятое государство, и мало ли, много ли времени проезжу — не ведаю, и наказываю
я вам жить без
меня честно и смирно; и коли вы будете жить без
меня честно и смирно, то привезу вам такие гостинцы, каких вы сами похочете, и даю
я вам сроку думать на три дня, и тогда вы
мне скажете, каких гостинцев вам
хочется».