Неточные совпадения
О, где ты, волшебный мир, Шехеразада человеческой жизни, с которым часто
так неблагосклонно, грубо обходятся взрослые люди, разрушая его очарование насмешками и преждевременными речами! Ты, золотое
время детского счастия, память которого
так сладко и грустно волнует душу старика! Счастлив тот, кто имел его, кому есть что вспомнить! У многих проходит оно незаметно или нерадостно, и
в зрелом возрасте остается только память холодности и даже жестокости людей.
Никакой период моего детства не помню я с
такою отчетливою ясностью, как
время первого пребывания моего
в гимназии.
Случалось, что
в то
время, когда я думал совсем о другом и даже когда был сильно занят ученьем, — вдруг какой-нибудь звук голоса, вероятно, похожий на слышанный мною прежде, полоса солнечного света на окне или стене, точно
так освещавшая некогда знакомые, дорогие мне предметы, муха, жужжавшая и бившаяся на стекле окошка, на что я часто засматривался
в ребячестве, — мгновенно и на одно мгновение, неуловимо для сознания, вызывали забытое прошедшее и потрясали мои напряженные нервы.
Притом я был
так занят собою, или, лучше сказать, своим прошедшим, что не чувствовал и не показывал ни малейшего к ним расположения; я подружился с Княжевичами уже во
время вторичного моего вступления
в гимназию, особенно
в университете.
В заключение он сказал, что правительство не затем тратит деньги на жалованье чиновникам и учителям и на содержание казенных воспитанников, чтоб увольнять их до окончания полного курса ученья и, следовательно, не воспользоваться их службою по ученой части; что начальство гимназии особенно должно дорожить
таким мальчиком, который по отличным способностям и поведению обещает со
временем быть хорошим учителем.
Желая избавиться от скучных просьб и слез, он велел сказать, что никак не может принять ее сегодня и просит пожаловать
в другое
время; но как
такой отказ был уже не первый, то мать приготовила письмо,
в котором написала, «что это последнее ее посещение, что если он ее не примет, то она не выйдет из его приемной, покуда ее не выгонят, и что, верно, он не поступит
так жестоко с несчастной матерью».
На перевозе оказалась посуда, большая и новая: на одну завозню поставили всех лошадей и карету; меня заперли
в нее с Парашей, опустили даже гардинки и подняли жалюзи, чтоб я не видал волнующейся воды; но я сверх того закутал голову платком и все-таки дрожал от страха во все
время переправы; дурных последствий не было.
В это
время у меня была
такая сила, что двое и трое не могли удержать меня, и я, обливаясь потом, таскал их по комнате.
Отдохнула моя бедная мать, и отец, и все меня окружающие, особенно ключница Пелагея, которая постоянно возилась со мной во
время припадков, сказывала сказки мне с вечера и продолжала их даже тогда, когда я спал; мать моя была
так обрадована, как будто
в другой раз взяла меня из гимназии.
Такие слова вкрадчиво западали
в мой детский ум, и следствием того было, что один раз тетка уговорила меня посмотреть игрище тихонько; и вот каким образом это сделалось: во все
время святок мать чувствовала себя или не совсем здоровою, или не совсем
в хорошем расположении духа; общего чтения не было, но отец читал моей матери какую-нибудь скучную или известную ей книгу, только для того, чтоб усыпить ее, и она после чая, всегда подаваемого
в шесть часов вечера, спала часа по два и более.
По счастию,
в это
время занимался мною дома Григорий Иваныч (по случаю отсутствия Ивана Ипатыча); он объяснил мне «Введение
в славянскую грамматику»,
в котором излагался взгляд на грамматику общую; без объяснения я понял бы этот взгляд
так же плохо, как и другие ученики.
Читая же со мною Шехеразаду и «Дон Кишота», он отдыхал от своих умственных трудов и от души хохотал вместе со мною, как совершенный мне ровесник, или, лучше сказать, как дитя, чем сначала приводил меня
в большое изумление;
в это
время нельзя было узнать моего наставника; вся его сухость и строгость исчезали, и я полюбил его
так горячо, как родного старшего брата, хотя
в то же
время очень его боялся.
Лицо у него
в то
время было
такое доброе, ласковое, даже нежное, что я позавидовал котятам.
Так шло мое
время; Григорий Иваныч становился по
временам доступнее, и речи его если не были ласковы, то по крайней мере иногда делались шутливы, но только наедине, преимущественно во
время чтения «Дон Кишота»,
в котором Санхо Пансо был для нас неистощимым источником смеха; как же скоро появлялся третий, хотя бы Евсеич, — наставник мой делался серьезным.
Учителя были также подвигнуты
таким горячим рвением учеников и занимались с ними не только
в классах, но во всякое свободное
время, по всем праздничным дням.
Этот человек
так искренно меня любил,
так охотно занимался со мною, что
время, проведенное
в его классах, осталось одним из приятных воспоминаний моей юности.
Я огорчился глубоко и
в то же
время оскорбился; мне уже был шестнадцатый год, и я решил, что
так можно поступать только с мальчиком.
Вакацию 1805 года, проведенную
в Оренбургском Аксакове, я как-то мало помню. Знаю только, что ружье и бабочки
так сильно меня занимали, что я редко удил рыбу, вероятно потому, что
в это
время года клёв всегда бывает незначительный; я разумею клёв крупной рыбы.
Надобно сказать, что
в это
время она была
так тяжело больна, что лучший тогда доктор, Шиц, привезенный немедленно из Симбирска, не имел надежды к ее выздоровлению.
Он решился на выпуск воды из ног посредством операции, нисколько не ручаясь за выздоровление больной; но силы ее были еще
так крепки, что неиспорченная натура скоро победила болезнь и больная
в самое короткое
время совершенно выздоровела.
Двигать толпою зрителей, овладеть их чувствами и заставить их слиться
в одно чувство с выражаемым тобою, жить
в это
время одной жизнью с тобою —
такое духовное наслаждение, которым долго остается полна душа, которое никогда не забывается!
Я не стану распространяться о том, как устроивала свое городское житье моя мать, как она взяла к себе своих сестер, познакомилась с лучшим казанским обществом, делала визиты, принимала их, вывозила своих сестер на вечера и на балы, давала у себя небольшие вечера и обеды; я мало обращал на них внимания, но помню, как во
время одного из
таких обедов приехала к нам из Москвы первая наша гувернантка, старуха француженка, мадам Фуасье, как влетела она прямо
в залу с жалобою на извозчиков и всех нас переконфузила, потому что все мы не умели говорить по-французски, а старуха не знала по-русски.
Неточные совпадения
Так точно думал мой Евгений. // Он
в первой юности своей // Был жертвой бурных заблуждений // И необузданных страстей. // Привычкой жизни избалован, // Одним на
время очарован, // Разочарованный другим, // Желаньем медленно томим, // Томим и ветреным успехом, // Внимая
в шуме и
в тиши // Роптанье вечное души, // Зевоту подавляя смехом: // Вот как убил он восемь лет, // Утратя жизни лучший цвет.
Он
так привык теряться
в этом, // Что чуть с ума не своротил // Или не сделался поэтом. // Признаться: то-то б одолжил! // А точно: силой магнетизма // Стихов российских механизма // Едва
в то
время не постиг // Мой бестолковый ученик. // Как походил он на поэта, // Когда
в углу сидел один, // И перед ним пылал камин, // И он мурлыкал: Benedetta // Иль Idol mio и ронял //
В огонь то туфлю, то журнал.
Весь вечер Ленский был рассеян, // То молчалив, то весел вновь; // Но тот, кто музою взлелеян, // Всегда таков: нахмуря бровь, // Садился он за клавикорды // И брал на них одни аккорды, // То, к Ольге взоры устремив, // Шептал: не правда ль? я счастлив. // Но поздно;
время ехать. Сжалось //
В нем сердце, полное тоской; // Прощаясь с девой молодой, // Оно как будто разрывалось. // Она глядит ему
в лицо. // «Что с вами?» — «
Так». — И на крыльцо.
И там же надписью печальной // Отца и матери,
в слезах, // Почтил он прах патриархальный… // Увы! на жизненных браздах // Мгновенной жатвой поколенья, // По тайной воле провиденья, // Восходят, зреют и падут; // Другие им вослед идут… //
Так наше ветреное племя // Растет, волнуется, кипит // И к гробу прадедов теснит. // Придет, придет и наше
время, // И наши внуки
в добрый час // Из мира вытеснят и нас!
Один среди своих владений, // Чтоб только
время проводить, // Сперва задумал наш Евгений // Порядок новый учредить. //
В своей глуши мудрец пустынный, // Ярем он барщины старинной // Оброком легким заменил; // И раб судьбу благословил. // Зато
в углу своем надулся, // Увидя
в этом страшный вред, // Его расчетливый сосед; // Другой лукаво улыбнулся, // И
в голос все решили
так, // Что он опаснейший чудак.