3
Ни свет ни заря Старик потащил меня на пристань. Никто из слуг кузнеца не вышел нас проводить.
Заспанная и недовольная, я ступила на протянувшуюся к набережной дощатую мостовую. Мокрая деревяшка выскользнула из-под ног. Плюх! Я шлепнулась в лужу. Зипун мгновенно намок, а рукава по локоть наполнились вязкой серой жижей.
— Черт! — выругалась я.
— Не поминай нечистого, — строго приказал Старик и протянул мне посох. — Поднимайся.
Я ухватилась за посох, подтянулась и вылезла на помост. Несчастная и промокшая. Вода капала даже с шапки.
— Пойдем. Горясер ждет, — поторопил Старик, и тут я разозлилась. Размазала рукавом грязь по лицу и подняла на него взгляд:
— Торопишься так иди, а я остаюсь.
От неожиданности он поперхнулся. Закашлялся.
— Ты… Кхе-кхе, ты чего? Кхе… Чего…
— А ничего! — Я встала, забросила за спину мешок и зашагала прочь, туда, где маячили купола церкви. В приютном доме у монахов всегда найдется местечко, где можно переодеться и высохнуть. Спать мне уже расхотелось.
Хлюп, хлюп, хлюп, — заходила мостовая. Я обернулась. Старик догонял.
— Ты чего, спятила?! — издали закричал он. — Хватит дурить, не то опоздаем!
— Пока не переоденусь, никуда не пойду.
— А когда переоденешься? — Старик догнал меня, встал напротив и, просительно выгнув брови, заглянул в лицо.
— Тогда пойду. — Я шмыгнула носом. Злость прошла, и ссориться больше не хотелось. К тому же Старик был прав: нищета поджимала, а щедрее Горясера за наши песни никто не платил.
До приютного дома мы дошли быстро. Он кособочился возле церковной ограды, под холмом. Едва я открыла дверь, как в нос ударил знакомый запах давно немытых тел и прелого сена. С сенных лежанок поднялось несколько всклокоченных голов и тут же упали обратно. Обитатели приютного дома — калеки и нищие — редко просыпались так рано.
— Быстрее же, быстрее, — торопил Старик.
Я развязала мешок, вытянула оттуда чистую рубаху и принялась раздеваться. Мокрая срачица [5]комом скрутилась на шее. Я досадливо дернула ее, шатнулась и наступила на что-то теплое и мягкое.
— Ой! — вскрикнул женский голос.
— Прости Христа ради, — извинился за меня Старик.
Я наконец содрала с головы мокрую ткань. На полу, под моими ногами, сидела маленькая худая женщина с острым носом, блеклыми глазами и впалыми щеками. Придерживая у груди большой, но рваный платок, она зло взглянула на меня:
— Гляди, куда прешь!
— Прости, — повторил Старик. Извинение ее смягчило.
— Ладно уж, бывало и хуже… — поднимаясь, буркнула она. На меня пахнуло перегаром. Видать, вчера эта баба вдосталь повеселилась с прибывшими в город гостями. Я не питала к подобным ей ни ненависти, ни отвращения. Всяк добывает себе пропитание, как умеет…
Я надела платье, затянула тесьму под грудью и одернула рукава.
— Экая красотка, — завистливо сказала женщина. Ее маленькие глазки ощупали мой наряд. — За нее можно получить хорошие деньги, — немного поразмыслив, сообщила она Старику. Он засмеялся. Я тоже улыбнулась. Незнакомка не хотела меня обидеть, скорее льстила.
— Вчера на пристани были купцы из болгар, — продолжала она. — Охочи до баб… Они бы не поскупились. Жаль, ушли ночью.
Старик удивленно приподнял брови:
— Ночью?
Баба усмехнулась:
— То-то и оно… Какой дурак двинется по реке ночью? А им пришлось. Я поболтала там с одним, Пертом, кажись, или Петром… Так он сам ругался: «Черт бы побрал этих наемников! Вздурило их ночью выйти!» А что делать, коли у ихнего главаря золоту счета нет? Говорит этому Перту: «Заплачу втрое, если поспешишь!» Вот тот и не удержался… Снялись ночью и пошли…
— У какого главаря? — насторожился Старик. Мне рассказ незнакомки тоже не понравился. Я знала только одного щедрого наемника…
Женщина потянулась:
— Странное у него имя… Горясер, кажется. — Она зевнула. Под верхней губой показались черные обломки зубов. — Гад. Я сунулась было к нему, мол, красавчик, смелый воин, а он мне: «Сучка!» — да как даст по губам! — Женщина потерла пальцем распухшую губу и повторила: — Гад.
— Пойдем-ка! — Старик ухватил меня за руку и поволок из барака.
— Эй, вы куда? — недоуменно крикнула вслед баба.
Старик вытолкал меня на улицу и тряхнул за плечо:
— Слышала?! Горясер ушел!
Я хмыкнула:
— Ну ушел и ушел… Нам-то что? Будто не проживем без него.
Старик досадливо отмахнулся:
— Ничего ты не смыслишь! Я говорил с ним. Он не чета другим наемникам. Что-то в нем эдакое… — Он запнулся, но, так и не найдя подходящего слова, развел руками: — Чует он, понимаешь?
— И дай Бог ему дальше чуять… — — заталкивая в сумку мокрую одежду, пробормотала я.
— А я-то, старый пень, так надеялся! — продолжал Старик. — Думал, наконец раздобудем денег, обоснуемся, заживем как люди. Ты ведь красавица, в возраст вошла, любому парню будешь наградой, а кто возьмет без приданого, без дома? Этот Горясер дорого ценил старые сказы… Никто не оценит дороже…
Я смотрела на его склоненную седую голову и чувствовала, как в груди шевелится что-то теплое и болезненно-противное. Будто маленький зверек, поскребывая крохотными коготками, подбирается изнутри к сердцу.
— Ладно, не грусти. — Я обняла Старика за плечи. Узловатые морщинистые пальцы тут же поймали мои руки и притянули к груди. Сердце Старика забухало у меня под ладонями.
— Не грусти, — сглатывая непрошеную жалость, повторила я. — Чего заранее печалиться? Пойдем за твоим Горясером по берегу. Сам знаешь, все ладьи до Альты останавливаются в Дубровниках, потом переправляются на Непр, потом по три дня стоят в Киеве. Это долго, авось догоним.
Старик поднял глаза:
— Хорошая ты, Найдена… Иную бы тебе долю…
Я осторожно высвободила руки и улыбнулась:
— Брось ты! Я и на эту не ропщу. Так идем?
Он тряхнул головой. Синие глаза сверкнули юношеским задором.
— Идем!
