Глава V
У невесты
Карета подъезжала к подъезду на Разъезжей улице. Из нее вышли Лавр Петрович Хрустальников и Игнатий Кириллович Стукин. Банковый туз Хрустальников привез ничтожную двойку — Стукина — к невесте. Они вошли в подъезд. Швейцар подобострастно поклонился Хрустальникову.
— У меня изволите, Лавр Петрович, свою шубу оставить? — спросил он.
— Нет, наверху. По всей вероятности, я долго там пробуду. У себя Матильда Николаевна?
— У себя-с… Сегодня днем только прокатиться выезжали. Господин! Вы к кому? — крикнул швейцар Стукину. — Оставьте внизу калоши.
— Он со мной, со мной, — отвечал Хрустальников. — Вот что, брат Стукин… — шепнул он. — Послушай, так и хочется назвать тебя Сукиным, — прибавил он в скобках. — Ну да это ничего. Вот что, брат Стукин… Ты уже познакомься как-нибудь с швейцаром. Тебе часто придется здесь бывать, по всей вероятности, а он человек строгий. На возвратном пути ты дай ему рубль, что ли. Зачем же ты портфель-то с собой несешь?
— Да ведь вы сами велели прийти с портфелем.
— Так ведь то ко мне. Это для того, чтобы люди видели, что будто ты ко мне по банковым делам шляешься. А зачем же сюда-то портфель? Ты мог бы его у меня в квартире оставить. Ну зачем тебе здесь портфель? Ты, брат, ужасно глуп, посмотрю я на тебя. Ну, иди… Вот, брат, на какой лестнице придется тебе жить, если дело с Матильдой Николаевной уладится. Хороша лестница? А квартирка какая у ней! Прелесть. Не знаю вот только, которую каморку она тебе отдаст.
— Это под кабинет-с? — спросил Стукин.
Хрустальников посмотрел на него, как-то двусмысленно улыбнулся и сказал:
— Да, под кабинет. Однако, посмотрю я на тебя, и глуп же ты, Стукин, — прибавил он. — Ну да ничего. Хоть и говорят, что простота хуже воровства, но мне она нравится. В данном случае она лучше. Ты, кажется, обиделся? — спросил он. — Ты, брат, не обижайся. Что же, глупость — ведь уж это от Бога. А все-таки я и за глаза и в глаза тебе скажу… — Хрустальников остановился около темной дубовой двери в третьем этаже и тяжело дышал, переводя дух. — А все-таки я тебе, Стукин, и в глаза скажу: ты благородный человек, ты делаешь подвиг, ты сознательно хочешь прикрыть грех женщины и дать имя ее будущему ребенку. Черта прекрасная. Ну, суди сам, чем виноват невинный младенец? Дай сюда твою руку… Я пожму.
Хрустальников одной рукой взял Стукина за руку, а другой нажал пуговку электрического звонка.
Горничная отворила дверь. Из комнат квартиры послышался звонкий лай маленьких собачонок. Через минуту они высыпали в прихожую. Их было три. Они звенели бубенчиками своих ошейников и прыгали на Хрустальникова. Хрустальников снял с себя шубу и стал натравливать собачонок на Стукина.
— Чужой, чужой… Кусь его, кусь… — тряс он Стукина за фалду визитки.
Стукин ежился. Собачонки хватали его за брюки.
— Что вы, Лавр Петрович, да разве можно так… — говорил Стукин. — Ведь они могут…
— Что могут? Ну чего ты боишься? Съедят, что ли? Разве в состоянии такие маленькие собачки съесть такого большого дурака? Ну, пойдем.
Они вошли в гостиную, устланную мягким ковром. Под большим розовым бумажным абажуром горела лампа. Собаки продолжали лаять на Стукина.
— Лавр Петрович! Это вы? — послышался женский голос из смежной комнаты. — Послушайте, что вы собак-то дразните!
— Я, Матильдочка, не один. Я привез к тебе одного человечка, — отвечал Хрустальников, кладя на пианино свою шапку. — Можно нам обоим войти?
На пороге показалась красивая, рослая, полная молодая женщина в светло-синем кашемировом капоте, вышитом белым шелком. Это был тип русской, неправильной, но симпатичной красоты. Женщина имела густые русые волосы, неподведенные настоящие брови, добрые серовато-голубые глаза, несколько припухшие от обильного сна. Вообще косметики еще не были пущены во весь свой полный ход. На вид ей было лет двадцать восемь.
— Здравствуй, Матильдочка… — начал Хрустальников, подошел к ней, взял за руку и хотел поцеловать.
Матильда Николаевна, увидав постороннего человека, несколько попятилась.
— Что вы! Что вы! — заговорила она.
— А что? При нем-то уж будто и поцеловать нельзя? При нем все можно, — отвечал Хрустальников, взял Матильду Николаевну за подбородок и поцеловал ее. — Ну, Матильдочка, позволь тебе представить: вот это будущий директор «Общества дешевого торгового кредита» Алексей Кирилыч Стукин.
— Игнатий Кирилыч… — поправил Стукин.
— Да, то бишь Игнатий Кирилыч… Ну да ведь это все равно… Алексей, Игнатий… Одним словом, Стукин, будущий директор… Чего ты, Матильдочка, смеешься? Я говорю: будущий… Лет через двадцать пять, через тридцать мосье Стукин наверное будет директором нашего банка… ежели только доживет… — сказал Хрустальников и захохотал. — Тебе сколько лет, Стукин? — спросил он.
— Хе-хе-хе… Шутник вы, Лавр Петрович, — захихикал Стукин.
— Ну, сколько же, однако? Не стыдись, говори. Что тебе свои годы скрывать? Ведь ты не баба.
— Сорок пять-с…
— Ну, вот видишь… Через тридцать лет тебе будет семьдесят пять, ты разбогатеешь, захватишь в свои руки доброе количество наших акций и будешь директором. Кланяйся же Матильде Николаевне. Ну, расшаркивайся, расшаркивайся, как я тебя давеча учил. Вот так. Дай ему, Матильдочка, поцеловать ручку. На, целуй… Вот так… Хороша ручка-то? Хороша? Чего ты улыбаешься? А посмотри, повыше-то какая! Посмотри, локоток-то какой!
— Да что вы, Лавр Петрович… — с неудовольствием отдернула руку Матильда Николаевна, но Хрустальников успел уже отвернуть рукав капота и показать Стукину ее руку.
— Хороша? — приставал он к Стукину.
— Очень прекрасная-с… Уму помраченье.
— Ну, то-то. Однако, брат, я теперь вижу, что у тебя губа-то не дура. Ты тоже понимаешь толк в апельсинах. Ну, Матильдочка, теперь пои нас чаем… Пои и будь с гостем поласковее. Это тот самый Стукин, который и о котором… Ну да ты знаешь.
Они вошли в роскошный будуарчик.
— Садись, Стукин… Что же ты стоишь? — сказал Хрустальников, сел на диван и закурил сигару. — Вообще при нем прошу не стесняться, — обратился он к Матильде Николаевне. — Ну, Стукин, рассказывай нам что-нибудь.
Стукин сидел на кончике стула и глупо улыбался.
— Что же я буду рассказывать, Лавр Петрович? — отвечал Стукин.
— Как что? Что знаешь, то и рассказывай. А не умеешь рассказывать, так пой. Ну, спой что-нибудь. Спой какой-нибудь чувствительный романс Матильде Николаевне.
— Я не пою-с.
— Как не поешь? У Матильды Николаевны вон даже собачонка Путька поет, когда Матильда Николаевна на пианино заиграет. Путька поет, а ты петь не умеешь? Вздор!
— У кого угодно из служащих спросите, что не умею петь.
— Ты часто бываешь в опере?
— Редко-с… Помилуйте, Лавр Петрович, из каких доходов?
— А вот ежели Матильде Николаевне ты понравишься, если звезда твоя взойдет, то и доходы твои поправятся. Знаешь, Мотичка, он даже бороду обрил сегодня, чтобы тебе понравиться.
— Да полноте вам, Лавр Петрович, оставьте… — остановила Хрустальникова Матильда Николаевна. — Вы холостой или вдовый? — обратилась она к Стукину.
— Как есть холостой, самый настоящий холостой-с. Вот уж Лавр Петрович наводили справки, — отвечал Стукин.
— Одни живете?
— С сестрой-с… Сестра у меня вдова… Но сестру можно и побоку, если ей дать двадцать рублей в месяц.
Она папиросы набивает. Очень многие из наших конторщиков у ней покупают.
— Нет, Стукин, нет, это неинтересно. Ты об чем-нибудь другом… — перебил его Хрустальников. — Ты лучше позабавь чем-нибудь Матильду Николаевну.
— Ей-богу, уж не знаю, Лавр Петрович, как позабавить.
— Расскажи какой-нибудь анекдот.
— И анекдотов не знаю. Разве рассказать вам, как я тонул в прошлом году в Фонтанке?
— Ну вот, вот… Расскажи… Пьяный?
— Я, Лавр Петрович, не пьянствую. Я вина пью самую малость.
— Отлично, отлично! Этим ты можешь снискать расположение у Матильды Николаевны. Так рассказывай, Стукин.
— А вот мы лучше перейдем в столовую. Самовар уже готов. Там мосье Стукин нам и расскажет, — перебила Матильда Николаевна.
— Лив самом деле, — согласился Хрустальников. — Снимайся, Стукин, с якоря и пойдем в столовую. Ты вот что, Мотичка, ты нам хереску бутылочку достань хорошенького. Он хоть и мало пьет, а хереску перед чаем выпьет. Это развяжет у него язык. А то он сидит словно язык проглотил. Так вели хереску.
— Сейчас. Я и сама с вами полрюмки выпью. У меня что-то под ложечкой щемит… — отвечала Матильда Николаевна.
— Ах ты, моя добрая и послушная цыпочка! — проговорил Хрустальников, привлек к себе Матильду Николаевну и поцеловал. — Не смущайся, Стукин, не смущайся, — прибавил он. — Это я на правах отца. Ну, пойдем, пойдем в столовую. А какой, брат, у меня здесь херес, так просто пальчики оближешь! — Хрустальников причмокнул.
Они отправились в столовую.
