Торговец отражений

Мария Валерьева, 2022

Студентов университета городка Ластвилль ожидала привычная спокойная осень, но внезапно случившееся преступление нарушает их планы. Отныне многие заняты поиском ответов, часто на вопросы, с похищением человека никак не связанными. Среди них и Грейс Хармон, которая точно знает, что Ластвилль уже не станет прежним. Связаны ли ее опасения с группой исчезнувших из университета студентов? Неизвестно. Но их пальто, сотканные из пыли, кажутся Грейс знакомыми.А тем временем где-то бродит торговец отражений, позвякивает припасенными в карманах зеркалами и готовится продать людям то, чего они в глубине души желают, но очень боятся получить.

Оглавление

II глава

Газеты еще не успели отдать в печать, а все уже знали, что некий мистер Уайтхед пропал, «пропал совершенно неожиданно, среди белого дня, из самого безопасного, тихого и спокойного городка Англии». Об исчезновении сообщила миссис Уайтхед, женщина, удостоившаяся первой полосы, которая после вечерней прогулки вернулась домой и не обнаружила мужа в привычном ему месте: на диване перед телевизором с бутылкой дешевого эля. И только этого хватило, чтобы понять — мистер Уайтхед точно пропал. За двадцать пять лет совместной жизни он не изменял своей привычке. С чего бы ему начинать на двадцать шестой?

Полиция выполнила обязательства: к десяти утра приехала к дому миссис Уайтхед, успокоила надрывавшуюся от бесслезных рыданий женщину, осмотрела несколько комнат, захватила с собой то, что было похоже на улики, и покинула пригород Ластвилля, пообещав расследовать это дело как можно скорее. Начало расследования зафиксировали все издания Ластвилля.

Новости появились в десять пятнадцать, невообразимо поздно, если считаться с привычным информационным бегом, двигавшим прогресс человечества уже которое десятилетие. Студенты университета Ластвилля как раз спешили, на ходу допивая кофе из кафетерия, когда во всех беседах появилась небольшая статья о пропавшем, сопровождавшаяся фотографиями незнакомцев-Уайтхедов и их дома. Счастливых, улыбающихся и ставших дорогими для каждого жителя Уайтхедов.

Всех сплотили беседы об исчезнувшем человеке. Студент, даже тот, который совершенно не читал в новости, считал долгом поделиться мнением с каждым, кого встречал по дороге на занятия. На мощеных тропинках образовывались людские заторы.

У Ластвилля наконец появилось развлечение получше ярмарки на площади и живой музыки. Разговоры зажурчали как ручьи по весне. Ластвилль снова знаменит и очень надеялся на то, что преступление все-таки окажется громким. На следующее лето можно было бы пригласить музыкантов и сдать больше комнат.

— И что теперь? Все будут галдеть, будто их самих украли, а не какого-то незнакомца, — сказала Руби и с недовольным лицом убрала в карман брюк смартфон.

— Это особенность человека — видеть себя на месте каждого обиженного и обманутого и оплакивать себя воображаемого, — ответил Осборн.

Руби отпила немного кофе, поправила кудрявые волосы, которые никогда не лохматились на ветру, и сказала:

— Как фальшиво все это. Сделали сенсацию, заставили работать полицию, шумиху развели. А он, может, с друзьями в пабе решил выпить пива.

— Тогда окажется, что он — мистер Оказия, а не Уайтхед. Представь только, ты уходишь с друзьями за пивом, никого не трогаешь, пьешь себе спокойно. Возвращаешься домой и тут бац — ты звезда всего города! А если в пабе темно и телефон валяется где-то на две кармана, то, может, еще и округ, — сказал Осборн.

— Узнаем потом. Когда полиция соизволит заняться этим, тогда и узнаем, — заключила Грейс и посмотрела на лужайку, которая всегда казалась ей особенно живописной.

Есть все-таки какая-то испуганная изящность в простоте коротко подстриженной и уже блестевшей желтыми проплешинами травы в окружении старинных корпусов конца восемнадцатого века, ощетинившихся потемневшей от времени черепицей, облепившихся балкончиками и фигурными оконными выступами словно гнездами и увенчавшимися башенками смотрителей, где уже много лет молодые люди следят скорее за своими же ночными приключениями, а не за другими студентами.

— Да, точно. Потом узнаем. А сейчас лучше бы не опаздывать! — повторила Грейс, вдоволь налюбовавшись, взяла Осборна за руку и повела к третьему корпусу, стоявшему на холме словно замок, окруженный невидимым рвом, на занятие профессора Ливье.

На лекциях по английскому языку, будь то изучение особенностей грамматики древнеанглийского или обращение к современным изменениям в лексике, всегда аншлаг. Профессор Ливье была любимицей студентов не только благодаря харизме, но и мягкому характеру. Она никогда не ругалась, не ленилась повторить и объяснить и ни разу не забыла пожелать ученикам доброго дня или утра. В тот день профессор Ливье вновь была приятнейшей из женщин: с расслабленной улыбкой она вошла в освещенный яркими лучами лекторий, поставила на край стола из темного дерева стаканчик кофе, купленного в центре, и поприветствовала студентов. Каждый отметил красоту ее голоса. Студенты сбились в большую кучу из глаз и голов, всех обращенных к статной женщине и ее светленькой голове с каре, которое переливалось в лучах солнца, и красивому новому костюму цвета кофе с молоком, который уже успели обсудить в общих чатах. И только четыре места на последнем ряду оставались пустыми. Грейс много раз оборачивалась, ожидая увидеть недовольные физиономии, но так ни разу и не встретилась с ними взглядом. Никого из серого пятна на занятии не объявилось.

Лекции, прочтенные приятным голосом, намного приятнее записывать, поэтому почти никто не отлынивал, а старательно печатал или стенографировал в тетради. Записывал и Осборн. Он всегда завершал абзац на минуту раньше остальных, потому что сокращал слова до пары букв. Умение запомнить аббревиатуры, по его словам, защищало от Альцгеймера. Это же отваживало всех желающих попользоваться чужими конспектами. Вкупе с неразборчивым почерком, рисунками на полях и кляксами лекции Осборна Грина были для остальных испачканными листами. Впрочем, он редко читал свои лекции. Руби же не могла позволить себе вольностей приятеля. Ей приходилось записывать каждое слово, и пусть она печатала, но даже это не спасало пальцы от болей по вечерам. Все-таки лекции профессора Ливье были полными не только по содержанию, но и объему.

Грейс писала, успевая зафиксировать каждое слово, сказанное профессором, но мысли летали где-то далеко. И даже когда к ней обращался Осборн, которому в перерывах, пока все дописывали, было скучно, она отвечала скорее механически и через пару секунд не могла уже вспомнить ни вопроса, ни своего ответа.

Лекция, казалось, закончилась быстрее, чем ожидалось, студенты собрали вещи и направились к выходу. Очень им не хотелось идти на перерыв, чтобы потом, после нескольких часов отдыха, плестись на лекцию профессора Френсиса. Но деваться некуда.

Грейс оглядывалась. Что-то в общей картине лектория ей очень не нравилось. То ли свет не так падал, то ли оставленный кем-то на столе стаканчик покоя не давал, но что-то было не так. Но что именно — неясно.

Осборн о чем-то увлеченно рассказывал, а Грейс не слышала. Она думала.

— Грейс Хармон, постойте! — окликнули Грейс, когда она с Осборном уже подходила к дверям.

Она, мысленно выразив свое удовлетворение, остановилась, попросила Осборна встретить ее уже дома, дождалась, пока все студенты покинут лекторий, и подошла к профессору ближе. Вблизи Жаклин Ливье была еще приятнее, чем издалека. В свои сорок семь она выглядела на тридцать.

— Хотела спросить, как продвигается твоя исследовательская деятельность, — поинтересовалась профессор Ливье, села на краешек стола, закинув ногу на ногу, отпила немного кофе и залистала ежедневник.

Грейс следила за ее движениями как завороженная.

— Продвигается хорошо. Я уже написала написала первые страницы, расчертила основные направления исследования.

— Неужели? Так быстро? Что ж, я в тебе не сомневалась, но не думала, что ты так приятно удивишь. — Профессор очаровательно улыбнулась. — Тебе не нужна помощь?

— Нет, профессор Ливье, не нужна. Я справлюсь сама… — проговорила было Грейс, но вдруг оторвалась от разглядывания профессора и сказала. — Знаете, если только вы мне поможете найти одну книгу. Я искала в библиотеке, но мне сказали, что ее нет.

— Правда? В древней библиотеке университета нет какой-то книги? — Улыбнулась профессор Ливье.

— Может, она есть, но в архиве или отсеке для преподавателей. Меня туда не пустят.

— В архиве? — задумалась профессор. — Не думаю, что там есть хоть что-то.

— Может, они отправили часть книг в библиотеку города?

— Вряд ли. Ластвилль слишком жадный до своих сокровищ.

— Как дракон, сидящий на золоте.

— Да, Грейс, так и есть. — Профессор Ливье сдержанно, но приятно посмеялась, а затем, чуть подумав, сказала: — Знаешь, а подожди меня здесь, мне все равно нужно заглянуть в библиотеку. Я посмотрю, где лежит твоя книга. Напиши название в наш чат.

Грейс кивнула и отошла, пропуская преподавателя вперед. Профессор Ливье вновь улыбнулась любимой ученице. Хотелось чаще чувствовать обещанный аромат успеха на конференции, да еще при том, что для апофеоза не стоило прилагать никаких усилий.

Стоило шагам профессора Ливье стихнуть, а Грейс отправить название какой-то старой книги в чат, она подошла к учительскому столу, открыла оставленный ежедневник на странице со списком курса и начала высматривать знакомые фамилии. Отыскать их было просто — ни Лэмб, ни Хантер, ни Грей, ни Сноу не посетили ни одной лекции Ливье. Раньше был еще и Джексон Брайт.

Когда профессор Ливье вернулась, Грейс уже сидела на крае парты первого ряда и читала захваченную утром из библиотеки книгу.

— Ты оказалась права, Грейс. Книга была убрана в архив еще пять лет назад. Ей так никто и не заинтересовался, — сказала профессор и погладила пыльную обложку книги аккуратной ладошкой. — Не понимаю только, зачем она тебе. У тебя же другая тема.

— Я пишу по аналогии, — сказала Грейс и убрала свою книгу в сумку.

— Даже так?

Грейс кивнула.

— Тебе стоит написать исследовательскую работу о том, как писать исследовательскую работу!

— Вряд ли это случится. — Улыбнулась Грейс. — Мои секреты умрут вместе со мной.

— И даже мне не расскажешь? — Улыбнулись ей в ответ.

— Не думаю, что могу давать вам советы. Вы все знаете лучше меня.

Профессор Ливье сделалась совершенно счастливой.

— В таком случае, я просто могу надеяться, что работа будет восхитительной и нас ждет успех на конференции?

— Безусловно. — Грейс устала улыбаться.

Грейс поблагодарила профессора за помощь, взяла ненужную книгу, бросила ее в сумку и вышла из лектория. Ливье, судя по растерянному лицу, явно что-то не договорила. Коридор, обитый пластинами из темного дерева, встретил Грейс тишиной. Занятия закончились, а это значило, что пора возвращаться к Осборну.

Дорога до общежитий пролегала по липовой аллее, где в жаркую погоду любили прогуливаться студенты, скрываясь от пекла в тени раскидистых деревьев. Осенью деревья искрились в солнечных лучах всеми оттенками золотого и алого. В такое время Грейс радовалась, что ей так легко слиться с красками окружающего мира. Зайти в аллею, чтобы волосы слились с оранжевым варевом листьев, надеть пальто из темно-коричневого драпа и ее уже не так просто заметить, если не приглядываться. Грейс шла по аллее, любовалась поэтическими красотами Ластвилля, придерживала шляпу, когда ту сдувал теплый октябрьский ветер, и слушала аудиокнигу в наушниках. Но даже текст, начитанный приятным голосом, не мог заглушить ее мыслей.

У общежития, утопавшем в золотистом сиянии окруживших его лип, кипела жизнь. Компания местных художников разложилась на полянке перед четвертым корпусом. Студенты достали альбомы для зарисовок. Каждый пытался запечатлеть отчаянную красоту увядающей природы как можно лучше. Чуть дальше, за столиками для пикника, устроились программисты из соседнего, стоявшего к их корпусу боком, общежития. Кто-то гулял, кто-то спешил домой. Приятная оживленность наполняла полянку. Грейс вытащила наушники, прислушалась. Среди пения птиц, разговоров студентов и шумов заселенного общежития она смогла уловить тихую мелодию акустической гитары. Грейс улыбнулась. Ее ждали.

Комната Осборна находилась на втором этаже, прямо над скатом крыши пристройки. Находившаяся в укромном уголке коридора, она всегда казалась Грейс настоящим убежищем от вездесущих студентов, которые постоянно проходили мимо ее комнаты, которой не посчастливилось оказаться рядом с лестницей. Она подошла к двери, на которой висела большая, написанная светящимися в темноте чернилами, надпись «Не зовите меня Оззи» с расплывчатыми, словно потекшая кровь буквами, и постучала. За музыкой, ставшей у двери громче, расслышала радостное «заходи».

Когда она зашла в комнату, не смогла по привычке распознать в темноте Осборна. Единственное окно задернуто, ни одного источника света. И только по восхитительной мелодии, раздававшейся с кровати, Грейс поняла, что Осборн играет на «Дэде», недавно сменившем струны.

Пока она шла до кровати на ощупь, Осборн успел посмеяться, дойти до окна, открыть шторы, откинуть створку, чтобы впустить в душную комнату немного свежего воздуха, и вернуться на прежнее место. Его стройное и высокое тело летало по комнате как подхваченный ветром лист. Грейс села на кровать рядом с ним, окинула взглядом одеяло, на котором, рядом с пепельницей, тетрадями и гитарой, лежала включенная электронная книга. Осборн готовился к вдохновению, явно не к какой-то лекции или семинару, и точно — не к философии. К лекции профессора Френсиса не готовился даже сам профессор Френсис.

— Я уже испугался, что Ливье тебя съела. — Улыбнулся Осборн и предложил девушке печенье, коробка которого валялась на полу. Она не могла отказаться.

— Скорее я ее съем, а не она меня.

Грейс съела печенье, сняла пальто и кардиган. В комнате Осборна всегда душно донельзя, но и красиво. Как и любой уважающий себя музыкант, Осборн прилагал все усилия, чтобы показать разносторонний музыкальный вкус. Весь потолок он оклеил постерами с изображениями рок-групп, в угол, рядом с засохшим фикусом, поставил купленный в магазине антиквариата дорогой виниловый проигрыватель, рядом, в ящик, стащенный из подворотни бакалеи, аккуратно положил пластинки, а под проигрыватель посадил маленького Оззи Осборна на троне, которого Грейс подарила ему на первую годовщину. По углам стояли инструменты, убранные в чехлы. На подоконнике засыхали цветы, которые пора было бы уже выбросить, а под кроватью, за черным мешком с бельем, стояли запрещенные на кампусе бутылки с алкоголем. У Осборна все продумано.

— Что от тебя хотела Ливье? Опять захотелось загрузить заданиями? — спросил Осборн и закурил.

— Нет, она все еще волнуется за мою работу.

— За твою работу? — усмехнулся он.

— Или за нашу конференцию.

— Вашу конференцию? Да, ей нужно волноваться за это в первую очередь. Она хотя бы знает эту тему? На сцене она же просто потеряется.

— Да ладно тебе, ты преувеличиваешь. — Грейс улыбнулась, аккуратно вытянула сигарету из рук Осборна и затянулась.

— Она просто хорошо притворяется. Не думаю, что она такая умная, какой нам показывается.

В знак согласия они съели по печенью с шоколадной крошкой. А потом, преисполненная нежности, Грейс, погладила Осборна по волосам. Была у нее эта привычка, которую старательно скрывала от посторонних. Слишком это интимный жест, слишком незащищенный. Но ничего поделать с собой Грейс не могла: слишком ей нравились волосы Осборна, мягкие и легкие. Раньше они были длинные, а в этом учебном году Грин отстриг их по плечи. Хотел даже покрасить, но вовремя передумал. Все-таки в университете музыкантов с волосами цвета спелой пшеницы не так много. В этом Осборн был особенный.

— Знаешь, ты мог бы стать классным профессором Грином. Представь, приходишь на лекцию в своих любимых джинсах, в красной кожаной куртке с черепом на спине и футболке с любимой группой. Может, тебе бы даже разрешили курить на занятиях.

Осборн улыбнулся. В окружении разбросанных вещей, гитары и тетрадей с текстами будущих песен он показался Грейс олицетворением искусства.

— Если я стану профессором, тебе нужно будет беспокоиться по двум причинам. Первая, — Осборн поднял указательный палец, — все студенты будут сходить по мне с ума. Они завалят меня приглашениями на свидания на четырнадцатое февраля, подкараулят в подворотне, когда я буду курить, схватят и увезут к алтарю поклонения. Они расчленят меня на сувениры, Грейс, а тебе не оставят даже самого ценного.

— А вторая причина какая? — Улыбнулась Грейс.

— Следить, чтобы я не сошел с ума. Мне кажется, некоторые профессора немного не в своем уме, на некоторых жалко смотреть. Особенно на Френсиса.

Грейс потушила сигарету о дно пепельницы, поставила ее на пол и улеглась рядом с Осборном. Над кроватью был прилеплен огромный, чуть ли не в полный рост, плакат Мэрилина Мэнсона.

Долго они лежали в тишине. Осборн меланхолично курил, сбрасывая пепел в консервную банку и, наверное, обдумывал слова новой песни. Он записал уже три для первого альбома, а в планах было не меньше пятнадцати. Их приятель Шеннон был другом для многих полезных в Ластвилле людей, и без проблем арендовал для Осборна студию звукозаписи, где тот бывал по несколько раз в неделю, иногда засиживаясь даже на всю ночь. Шеннон, конечно, надеялся, что Грин официально и навсегда пригласит его в группу, но Осборн чаще играл один. Названный в честь музыканта, он всегда мечтал стать больше Оззи. И после десятилетия, когда его пальцы не заживали, после сотен зазубренных композиций в коанмте прежнего дома, после множества написанных и записанных песен, подумал, что у него получится. А Грейс, что бы ни говорили другие, не давала ему сомневаться.

— Хороший же пиар — смерть, — вдруг сказал Осборн. — Сразу тебя все любят, словно при жизни ты был чем-то хуже. Смерть сразу же делает тебя интереснее и нужнее. Вот только он и не умрет. Никто из них не умрет. — Он обвел в воздухе каждого из музыкантов, смотревших на него с высока. — Они вечные. Мне кажется, этим музыка хороша — можно законсервировать себя, превратить в набор слов. Только боль и страхи придется проживать на сцене каждый раз заново. Никто не будет знать, о чем ты на самом деле поешь. А ты ведь знать будешь.

— Какая-то кунсткамера для живых и пыточная для добровольцев.

— Да, тоже в последнее время об этом думаю.

Осборн покурил еще немного. Аккуратные губы то кривились, то улыбались. Грейс любовалась. Осборн был очень красив.

— Неплохо было бы написать что-то такое, будто на надрыве, что-то завуалированное, лингвистически более разнообразное. Та моя песня хоть и хороша, но слишком простая.

— А какую хочешь ты? — Улыбнулась Грейс.

— Чего хочу я? — Он вдохновленно улыбнулся, выдохнул сигаретный дым. — Я хочу, чтобы стихотворения рифмовались не звуками или окончаниями в словах. Я хочу чего-то… чего-то другого, понимаешь? Я не знаю, что именно, но чувствую, что нужно что-то другое. Меня могут не понять, но это не мои проблемы, да? Есть обычные песни. Кому пишутся эти песни, стихи? Людям? Люди же ничего не видят. Им нужно дословное, а они и в дословном не видят смысла.

— Думаешь, ты сможешь придумать что-то новое?

— Я знаю, что не придумаю. Все уже сказано. — Осборн закрыл глаза. — Но ведь смысл не в том, что сказать. Смысл в том, как сказать. Музыка ведь громче слов.

— Громче.

— Вот поэтому и надо думать дальше. Я ведь должен написать что-то особенное. Зачем писать обычное?

Вдохновленный Осборн достал из-под кровати банку энергетика, откупорил в громким пшиком, сделал глоток, бросил окурок в консервную банку, повернулся к Грейс, притянул ее к себе одним сильным движением и сжал в объятиях.

— Эй, у нас потом лекция профессора Френсиса! — засмеялась Грейс, не пытаясь даже увернуться от поцелуев Осборна. Аккуратно подстриженная короткая борода щекотала.

— Она через два часа. Мы успеем сбегать до его родины и обратно. — Улыбнулся Осборн и выпустил Грейс только для того, чтобы снять винтажную футболку с группой KISS.

— А где его родина? Я уже и забыла.

Грейс не могла отвести от Осборна взгляда. Все же он был невообразимо хорош собой.

— Не знаю. — Рассмеялся Грин, громко и мелодично. — Наверное, веке в восемнадцатом в какой-то канаве.

Пальцы Осборна, покрывшиеся толстыми корочками от постоянной игры, обжигали. Волосы пахли кофе, сигаретами, фруктовой жвачкой и сахарной пудрой. Голос цепкими лапами проникал в голову Грейс и заполнял собой мысли.

Профессор Френсис может и подождать.

И все же они успели. Вышли из комнаты за пятнадцать минут до начала лекции, неспешно, лишь изредка переговаривались, наслаждаясь шумом шелеста листьев под ногами и, предоставляя им возможность высказаться, направлялись к корпусу. Солнце клонилось к закату, небо над казавшимся загадочным замком университетом было малиновое, а ветер все еще оставался теплым. Кожа остывала. Улыбки не сходили с лиц.

Настроение не смогла испортить даже лекция по философии.

Профессора Френсиса не любили не без причин, но явных причин нелюбви к нему никто назвать не мог. Бывает и такое, что человек кажется неприятным просто так. Таким человеком и был профессор Френсис. Невысокий и тощий как сушенная на солнце рыбешка, с рыбьими глазами и маленьким ртом-треугольничком, наряженный в мятый костюмчик-тройку как в газету, профессор Френсис был главной фигурой карикатур, рисовавшихся в подпольном студенческом журнале. Он знал об этом, но делал вид, что не догадывался. На его лекции ходило меньше половины студентов. Во-первых, не каждый записывался на его курс, а во-вторых — даже те, кто выбирал его, не могли выдержать столько часов трескучего разговора. Под конец занятия оставалось и того меньше.

Грейс зашла в класс и тут же внимание ее захватило проявившееся за последней партой пятно.

— Ничего себе. Лиза Грей явилась на лекцию. Мы куда-то улетели, Грейс? — прошептал вошедший следом Осборн.

Лиза Грей не обращала внимания на людей вокруг. Она медленно завязала короткие светлые волосики в хвост, подперла изможденное лицо тонкой рукой и что-то старательно принялась записывать, хотя лекция еще не началась. Все сидения вокруг Лизы Грей оставались пустыми. От нее, казалось, исходила удушающая энергетика.

— Нет, Осборн, мы на месте, — тихо ответила Грейс.

— Значит, завтра наступит конец света.

Грейс не стала перечить.

Руби пришла на занятие с новой прической. За перерыв она успела сбегать в третий корпус к какой-то подружке, которая до университетской учебы была парикмахершей. Шеннон явился тоже, как и всегда в кепке и огромной толстовке, в которой он чувствовал себя так же уютно, как и под одеялом. Стоило ему усесться рядом с Руби, как он прикрыл глаза и задремал.

Руби рассказывала какие-то сплетни, услышанные от подруги. Грейс слушала, но не слышала. Осборн даже не пытался.

Профессор Френсис пришел без опозданий. Даже если бы во всем мире исчез транспорт, он бы все равно успел приехать в университет после перерыва, который всегда проводил на окраине Ластвилля в любимом кафе, где подавали самые дешевые и вкусные, по его мнению, круассаны, поправил бы чуть задравшийся пиджачок, пригладил волосы и, неприятно и неловко улыбнувшись, уселся бы на стул и начал бы лекцию. Кофе ничуть не смягчило его голос. Он все оставался таким же неприятным и трескучим, словно говорил не человек, а разгоревшийся костер.

Грейс не слушала рассказов Френсиса. Курс философии она усвоила еще на первом, самостоятельно. Осборн составлял стихи для новой песни, иногда заглядывая в электронный словарь. Руби болтала с подружкой в чате. Шеннон спал. А Грейс занимало другое, но ее взгляд не занимал никого.

Смотрите также

а б в г д е ё ж з и й к л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ э ю я