Суббота — день
Родители прогулочным шагом пошли по проселку от нашего дома к асфальту в сторону вымирающей соседней деревеньки Бочаг, гнездившейся в славном в военное время партизанами лесном массиве. Пашка семенящей походкой бежал следом, держа в руках закрытый зонтик, украденный у сестры приятеля. Я крался по саду следом. Дождь усилился. На перекрестке с соседней улицей они повстречали идущего навстречу молодого водителя разбитого ГАЗ-5117, Димку Сазонова по кличке Сазан, бывшего футболиста московского «Спартака», направленного новым генсеком на принудительные работы в наш совхоз.
— Здорово, Владимирович. Здравствуйте, Егоровна. Привет, Паша.
— А мы к грибоеду идем! — в лоб ошарашил Сазана Пашка.
Он постоянно путал слова.
— Здравствуйте, Дима, — неестественно засмеялась мать. — Павел шутит так. Вот, гуляем…
— Ну, гуляйте, — запахнулся в плащ-палатку водитель и неуверенно прошел мимо.
— Футболист городской, — прошипела ему вслед мать, — мало вас, трутней-космополитов, работать заставили, надо было на урановые рудники послать. А то нападают на советских китайцев!
— Кать, этот не нападал — он из московского «Спартака», а те хулиганы вовсе были из ленинградского «Зенита».
— Я для меня все эти обезьяны на одно лицо.
— Это раньше был борзой18, футболист, а нынче почетная профессия — совхозный шофер.
— Труда боится лоботряс! А борщ хлебать всегда горазд! Среди рабочих лоботряса нельзя терпеть ни дня, ни часа! У нас даже цыган по указу от четвертого мая шестьдесят первого заставили работать! Чего ты его скотником не сделал? — не унималась мать.
— У меня шоферов не хватает, а скотником он бы только скот портил.
— Труд в СССР является обязанностью и делом чести каждого способного к труду гражданина по принципу: кто не работает, тот не ест. В СССР осуществляется святой принцип социализма: от каждого по его способности, каждому — по его труду. — Отчеканила мать.
— Пущай уж пошоферит, — примирительно сказал отец, — узнает, как в нашей деревне кобыл объезжают, а там уж в конце исправительного срока разберемся. Все равно без моего заключения ему отсюда хода не будет. Сейчас не до него. Посмотрим, что ему совесть подскажет.
— У таких совесть исчезает сразу, даже не ждет, как тени, полдня.
— Есть такое. Паша, ты что, совсем дебил? — переключился отец. — Ты как в разведку пойдешь? Первому встречному шпиону все выложил! — начал бушевать отец. — Говорил же, никогда не спеши поперед Кирпоноса19! И что это у тебя в руках?
— Зонтик, — пискнул брат.
— Вижу, что не топор. Откуда он у тебя?
— Нашел…
— Смотри мне! — он погрозил Пашке узловатым пальцем и, вырвав зонт, попытался его открыть. — Точно спер где-то?
— Нашел… — начал юлить Пашка, укравший зонтик у старшей сестры своего приятеля.
— Короче, не трепись, чтобы никто ни о чем не догадался.
— И чтобы нас не сглазили, — добавила мать и перекрестилась.
— Пусть так, — кивнул отец.
— Или у людей сложится о нас худое понятие.
— Оно реноме называется, — щегольнул полученными в Москве знаниями отец.
— А ты, Павел, должен молчать как святой пионер Илларион на допросе! — мать строго погрозила Пашке пальцем мать. — Не было бы тут лишних глаз, — скривила губы, — так я бы тебе, Павел, дала бы по всей морде.
— Кать, не на улице же, — предостерег ее отец. — Кругом полно лишних глаз. А так да, согласен, лицо младшого напрашивается на немедленное вмешательство.
— Святой Макаренко и вся пионерская рать! Все бы зубы тебе высадила, Павлик! Я бы тебя разделала, как ежебок черепаху!
Я поежился: мать была сурова. В прошлом году, переодевшись Дедом Морозом, она ограбила детский сад в райцентре, сперев в мешке все подарки, предназначенные для детей. Об этом случае до сих пор по всей области говорили. Так что высадить Пашке зубы было для нее плевым делом.
Тут с боковой улицы, бормоча «Мене, мене, текел, упарсин»20, вывернулась бабка Явниха, одетая в широкие красные штаны, заправленные в громадные кирзовые сапоги как бы даже не 47-го размера, фуфайку, подпоясанную армейским ремнем и охватывающий голову красный платок. Деревенские меж собой звали ее Лариса Гитлеровна. Судачили, что она дочь сосланного на Колыму кулака, в Великую отечественную войну была повитухой, а когда при Брежневе21 рожениц стали возить в роддом в райцентре, она, лишившись почестей и подношений, стала от бессильной злобы ловить и душить на кладбище деревенских кошек.
— Здравствуйте, Виктор Владимирович, здравствуйте, Катерина Егоровна, — блеснула она железными зубами.
— Здравствуйте.
— Мы не к грибнику, и не в разведку! — попытался обмануть бабку Пашка. — Просто гуляем…
— Устами младенца глаголит сама истина, — нахмурилась старуха, — но с вашим дурачком кривда тешится. Странный он у вас, — перекрестилась Явниха и, косясь на почти не скрываемую промокшей газетой кочергу в руках матери, на всякий случай обошла их стороной. — Сущий клоп, крапивное вымя, хотя и стоеросовый лоб, чистый Люципер. Клоп, клоп, мизантроп, куды гроб, туды и клоп. Куды клоп, туды и еретик, ерестун тебя дери. На рога тебя Агафье Коровнице22!
— В школе им сейчас задают много, вот ребенок и заговаривается, — объяснила старушке мать.
— Сейчас в школе так: до обеда плачут, после обеда скачут, ровно какие-нибудь американские хиппи, чтоб их разорвало. Учение это бесовское, это все от лукавого. Но это еще не беда: был бы хлеб да лебеда. Убереги Параскева Пятница23, — перекрестилась Явниха, — уколи веретеном клопа мелкого, клопа верткого. Попался бы ты мне во время оно, коловертыш, кат24, я бы тебя спицей-то и выковырнула из мамкиной ступы… — И шустро посеменила прочь.
— Из твоих уст тебе на голову! — мать плюнула ей вслед. — Чтоб у тебя зоб вырос, сухотка тебя забери! Саму тебя пускай поразит моровая язва капитализма! Ну и нечисть белогвардейская! Ведьма окаянная, чародеица! Иродова дочь! Чертознайка!
— Не зря о ней плохие пересуды идут, — кивнул отец. — Социально ущербная и явный деклассированный элемент.
— Может порчу навести, знамое дело, след вынуть или другие мерзости, особенно детям и беременным женщинам. Или икоту напустит, тоже не велико счастье. Или вообще на свинцовых табличках проклятия страшные пишут, их греки дефиксионами кликали. Или сгнивший шалфей в колодец бросит, что вызывает бурю силы просто невиданной.
— Опытные люди всегда имеют понятие об этом, — солидно кивнул отец, — а пустобрехов и финтифеев чураются. Через таких Дьявол, с партийного попущения, и совершает чудодейства. Ведьмы завсегда свою долю в этом имеют.
— Да пребудет с нами небесная облепиха, — осенила себя крестным знамением мать, — неопалимая революция и святой социализм! Не зря говорится, что у которого человека рот полуоткрыт, тот клеветлив. А она воно как зубами сверкает, что твой волк в «Ну, погоди!». Чтоб у тебя дойница пересохла! Соль тебе в очи, кочерга в зубы, горшок между щек, кила25 в горло, — процедила сквозь зубы мать и поплевала Явнихе вслед, — головня в рот!
— Лучше в задницу, — хохотнул отец.
Пашка мелко захихикал.
— Дебил, ты лучше вообще молчи! Или ты не мой сын, или у тебя мозги твоей мамаши! — отец стукнул зонтиком малолетнего путаника по голове. Зонтик от удара раскрылся. — А ты чего там сидишь, придурь малолетняя? — шепотом сказал мне. — Беги вперед скорее, пока нет никого вокруг.
— Да не перекрестке не толкись, как шуликун, — посоветовала мать, — глаза любопытным людям лишний раз не мозоль, а сразу в посадку сигай.
Я, согнувшись, перебежал через асфальт и, прижимаясь к деревьям, двинулся по защитной лесопосадке, растущей вдоль шоссе. Родители и Пашка продолжили прогулочное шествие под дождем и покинули деревенские пределы. Километра через полтора, когда до большого леса оставалось не более пятисот метров, нас нагнал трактор ДТ-75, управляемый парторгом Николаем Ефимовичем Трохой по прозвищу Миллионщик, который был неравнодушен к нашей матери.
— Карл Маркс в помощь! Здорово, Владимирович, привет, Егоровна! Куда собрались?
— Гуляем…
— Гуляете? — удивился парторг.
— Гуляем…
— Так дождь же?..
— Алексей, человек божий, — выдавила мать, — в решете море переплыл и не намок, а мы…
— А мы гуляем! — перебил ее отец. — Для моциона.
— Паша, а ты не замерз? — не унимался парторг.
Брат угрюмо молчал и делал вид, что вопрос к нему не относится.
— Егоровна, чего это он?
— Да не выспался он, Николай Ефимович. Не обращай внимания, — ответила она.
— Может подвезти вас?
— Нет, не надо, — отказался отец, косясь на лес и начал, чтобы скрыть смущение, негромко напевать:
— До чего дошел прогресс — нам не страшен энурез.
— А ты чего же, Ефимович, разве не пьешь сегодня? — деланно удивилась мать. — Суббота же?
— Вот сейчас домой вернусь, — солидно крякнул Миллионщик, — да и накачу казенной за Партию, за Правительство и за крепкое здоровье нынешнего генсека. Ты как на это смотришь, Владимирыч?
— Ты езжай, Ефимович, — махнул отец, — мы погуляем.
— В своих дерзаниях всегда мы правы! — отсалютовал им парторг. — Ладно, поехал я, — трактор развернулся, обдав их липкой грязью из-под гусениц, и рванул к деревне.
— Наконец убрался, жирный бабуин, — сквозь зубы процедила мать. — Вот же никчемная отрыжка общества!
— А что, если это леший? — посмотрел вслед удаляющемуся ДТ Коля.
— Не плети ерунду! — мать дернула его за плечо. — Какой он леший?
— Сама говорила, — надулся Коля, — что леший может кем угодно обернуться, хоть лосем.
— Обернуться может, а на тракторе ездить — нет.
— Почему?
— Он соляры запах не переносит.
— Хватит трепаться! — не выдержал отец. — Торчим тут у всей деревни на виду, как тополь и два дуба на Плющихе! Айда в лес!
— Интересно, кто тут тополь? — подозрительно спросила мать.
— Известно кто, — отец отвернулся от них и устремился к лесу.
— Сам ты дуб! — сплюнула вослед мать. — Кочерга тебе поперек! Падла купоросная!
— Я же говорил, — громко прошептал Пашка, — что он падла. А он…
— И ты падла! — мать щедро одарила Пашку оплеухой. — Вить, может, вернемся? — сказала громко. — Мы уже мокрые, как морские зюзики.
— Куда мы теперь вернемся? Тогда нас сразу заподозрят! Хватит языки бить, пошли за грибами, так идем за грибами! Потерпите, недалеко уже. В лесу не так льет. За мной!
— Витя, какой же ты бурдулек26! — любила мать по темноте своей всякие старые слова употреблять. — Пора бы уже уяснить: когда пытаешься с тремя копейками в Сочи слетать, то всегда получаешь по рогам!
— Молчи, кекельба27 драная! — отец считал себя человеком образованным.
Так, громко переругиваясь, добрались до леса.
— И еще, — мать остановилась перед стеной деревьев и повернулась к нам, — не вздумайте лешакаться!
— Чего? — не понял Пашка.
— Не поминайте в лесу лешего никогда, не лешукайтесь! Накличете на свою голову и я с вами как кур во щи попаду заедино. Меньше галдите, леший не любит шума в лесу. И не вздумайте свистеть, — погрозила кулаком, — придушу!
— Но ты же говорила, что шум и свист нечистую силу отпугивает? — удивился я. — Почему же тогда не свистеть?
— Не умничай, молод еще! — мать отписала мне тумака. — Для того и не свистеть, чтобы леший не обиделся. Хватит трепать языками, по грибы пришли! Куда рванули? — цепко ухватила нас с Пашкой за плечи, удерживая. — Вить, ты тоже постой.
— Чего еще? — недовольно спросил отец.
— Сетку дай и решето, — потребовала мать.
Я послушно достал из мешка сеть, украденную отцом у приезжих рыбаков из райцентра. Мать накинула сеть на себя на манер плаща. На голову надела перевернутое решето, приговаривая:
— Надеваю сито, чтоб быть грибами сытой.
Отец молча покрутил пальцем у виска.
— Помолимся Станиславу-грибовику, — строго сказала мать и затянула: — Святой Станислав, грибов нам послав. Сами едим, на другие глядим. Святой Станислав, грибов нам послав: полные лукошки и собаке и кошке. Дал Господь нам роток, дай Станислав гриба кусок. Стоит за мною стеной Станислав-грибовик с властью грибной. Святой Станислав…
— Да хватит уже!!! — отец так заорал, что с листьев ближайших деревьев обрушились дождевые капли. — Поносил? Дай поносить другому! — потребовал он, срывая надетый на меня плащ ОЗК.
— А я как? — обиженно поинтересовался я. — Голый буду?
— Одень вот, — протянул мне свой промокший насквозь пиджак. — Ты же у нас закаленный, не замерзнешь.
— Витя, какой же ты бесчувственный. Прямо как носорог! Он же замерзнет.
— Чего это он замерзнет? Я с пиджака воду струхивал, тепло будет. Как говорится, дружба дружбой, а пиджачок врозь.
— Только струхивать ты и умеешь, ни на что больше не годен!
— Помолчи, не до тебя. Пусть крепится, как твой святой пионер Илларион.
— Не трожь святого, падла! — мать погрозила кочергой.
— Светлые святки — ноские куры, — пробормотал отец вместо ругательства. — Давайте уже грибы искать!!!
Отец по лосиному вломился в лес. Мать плюнула через левое плечо, угодив Пашке на голову, и толкнула нас к деревьям:
— Ищите! Но далеко не отходите, а то потеряетесь. И еще: грузди и рыжики не берите — под ними боровые хоронятся, да ими же и питаются. Еще заразу какую подхватите от них. И самое главное: если будете все правила соблюдать, себя в лесу вести правильно, то, глядишь, дадут Бог и святой Ленин, защитник коммунизма и податель социалистических благ, сжалится над вами, убогими, леший, не тронет.
Мы начали искать грибы. В лесу было чуть теплее, но так же сыро: вода лилась не только с неба, но и с веток и листьев. Я быстро вымок. Мать бдительно следила за Пашкой.
— Стой, балбес! — внезапно закричала она на весь лес. Даже в деревне, наверное, было слышно. — Там волчье лыко! Не подходи!
Испуганный Пашка шарахнулся в сторону.
— И туда не иди!
— Почему?
— Там волчьи ягоды!
Потом… потом я увидел гриб: громадный крепкий боровик. Я подобрался поближе, открыл нож… Гриб вдруг гулко захохотал и кинулся наутек. Я от неожиданности плюхнулся задницей на покрытую мокрой листвой землю, ошарашенно глядя на то место, где только что красовался боровик. Хоть я и пионер, но рука сама потянулась перекреститься.
— Что ты шумишь? — раздался слева крик матери. — Все грибы своим дурацким хохотом распугаешь, баран!
— Это не я.
— Головка от буя, — донесся справа голос отца. — Чего расселся, как удав на именинах? Пришел по грибы, так собирай грибы, а не спи на ходу!
— Это гриб хохотал, — не особо надеясь, что родители мне поверят, сказал я.
Слева сквозь ветки и кусты просунулась кочерга и щелкнула меня по голове.
— Сухотка тебя раздери! Хватит придуриваться, не в военкомате, — сказала мать. — Вставай и собирай грибы. Не наберешь сегодня на жаренку — вздую! Вот прямо этой кочергой и вздую!
Я нехотя поднялся с земли и опасливо стал высматривать грибы. На кочке стоял мой знакомец — боровик-хохотун. Я застыл, глядя на него. Казалось, он так же смотрел на меня. Но чем он мог смотреть? У грибов же нет глаз. Да и смеяться они не могут. Так себя успокаивая, я начал мелкими шажками подбираться к нему поближе. Гриб издевательски захохотал и не спеша начал отступать, ловко скользя среди кочек. Сзади послышался треск сучьев, я оглянулся… Мохнатая разлапистая фигура сшибла меня с ног и, тяжело усевшись сверху, начала душить.
— Леший!!! — истошно заорал я, пытаясь отбиваться, но леший был сильнее.
Нож я уронил при падении. Рука судорожно нащупала «счастливый» сучок в кармане. В глазах уже темнело от удушья и я ткнул выхваченным сучком в покрытое листьями и мхом лицо. Угодил в глаз — на меня брызнуло горячей кровью. А потом позади лешего возникла мать и, широко размахнувшись, врезала ему кочергой по затылку. Раздался мерзкий костяной хруст. Леший завалился на меня. Маска из листьев свалилась с лица… Мертвого отцовского лица.
Я с трудом выбрался из-под трупа.
— Как я его?! — гордо спросила мать. — А Витька не верил, что кочерга от лешего поможет.
Голос у меня пропал, и я лишь молча тыкал пальцем вниз, указывая на труп.
— Чего ты кривляешься, как клоун Клепа? — нахмурилась мать. — Что там?
— Батя, — с трудом вытолкнул я застрявший в горле комковатый вязкий голос и снова указал на труп.
Мать присмотрелась, потом присела возле тела, повернула его голову. Встала.
— Пошутить хотел, придурок! — с отвращением плюнула на труп. — Доигрался, бурдулек образованный! Учти, — поигрывая кочергой, посмотрела на меня, — это ты своим сучком в глаз ему до мозга достал и убил. Я сзади не видела, что это Витька. В тюрьму ты сядешь!
— Я не хочу в тюрьму! — я едва не заплакал.
— Значит так, — деловито начала мать, — Витьку закапываем, а в понедельник всем говорим, что он в город поехал.
— А машина?
— Скажем, на попутке до трассы, а там на автобусе.
— Вас же Троха видел…
— И Троха и Явниха и Сазан, — мать покачала кочергой. — Ты думаешь, Сазон и Троха нам случайно встретились? — покачала перед моим лицом указательным пальцем. — Нет, нет и еще раз нет! Это был знак, это Провидение так указало нам на нечистых, классово чуждых, потомков сожительства падших ангелов и недостойных баб человеческих! Внешне они неотличимы от нас, нормальных людей, но мы-то знаем… Им цена: копейка в базарный день. Раньше таких называли «болтунами», «неопределившимися», «малефиками-зловредителями» и «пособниками» и всячески клеймили, а сейчас времена пошли помягче, вот и приходится самим все решать, выжигать скверну каленым железом из тех, кто поклоняется не социализму, а пережиткам мрачных эпох: мнимым, отсталым и ложным поганым богам, не поспевающим за мерным бегом прогрессивного времени, ставшими в наш атомный и космический век демонами.. Придется их навестить ночью, супостатов хитрости и бунта, чтобы не болтали…
— Ты их убьешь?..
— Не ори! Не я, а мы.
— Мы?..
— А ты как думал? Что моими руками весь жар загребешь? Надо помогать родителям. Пока бери Витькин нож и копай могилу. А я пойду: Пашку поищу…
— И Пашку?.. — прошептал я.
— Зависит от того, что он видел.
Пока я копал отцу могилу ножом и палкой, наглый боровик надсмехался надо мной из-под дуба, но я уже не обращал на него внимания — страх перед матерью вытеснил все прочие страхи.
— Я Пашку послала к выходу из леса, — будто привидение возникла рядом мать, — будет ждать нас там.
— А мы?
— А мы сейчас закопаем Витьку и пойдем домой: поужинаем и обсохнем. А как стемнеет…
Меня передернула дрожь.
— Плащ с него давай снимем, еще пригодится.
Сняли плащ, я хотел положить на труп снятый с себя пиджак.
— Ты чего? Оставь, вырастешь — будешь сам носить. Не новый же тебе покупать потом. И сучок из глаза забери. Он счастливый…
Сняла с шеи убитого мешочек с травами:
— Не пропадать же добру.
Закопав тело, вышли из леса.
— А где грибы? — удивился Пашка.
— Нет еще грибов, — на ходу объяснила мать. — Рано пришли.
— А папка где?
— А папки с нами не было.
— Как это не было? — брат от удивления даже остановился.
— Не было. Он уехал.
— Туда, куда крылатая птица не залетает. В город, в общем, поехал. Поэтому его с нами и не было. Виталий, скажи.
— Не было, — не глядя Пашке в глаза, подтвердил я.
— Как же не было, если он у меня зонтик взял?
— Зонтик? — мать обернулась. — Павел, если ты зонтик потерял, растратчик криворукий, то имей смелость честно это признать, по-мужски, а не сваливай свою вину на других.
— Но…
— Замолчи, ерь мадагаскарский!!! — она погрозила кочергой. — А то вздую! Не перестанешь врать — тебе будут сниться змеи и кал у тебя станет зеленым! А сейчас замолчи и марш домой! Заманил нас в лес в такую слякоть, да еще и отца подло оговаривает. Бегом домой!
