Воскресенье — утро
Назавтра утром, когда мы с Пашкой, позевывая, погнали корову в поле, все разговоры были только о смерти Явнихи.
— У ней сова давеча на трубе сидела, — угнездившись под укрепленным на длинном шесте плакатом с надписью «Солнце, воздух и вода множат силы для труда!», на куче сосновых бревен, не первый год лежащих возле перекрестка и служивших своеобразной завалинкой, рассказывал дед Грибный, крепкий высокий старик с большим носом, похожим на вороний клюв, дымя душистым самосадом из цыгарки. — Известное дело — к смерти в доме.
— Ты, дед, вечно приметы какие-нибудь к смерти сведешь, — поддела его молодая доярка-предпартийка, предпарторг фермы Катя Милева по кличке Печень Бонивура39.
— Суевер ты, — поддержал ее бывший печник Вилен Фирс, — темный ты человек, Кузьма Егорыч, как Владимирыч скажет. Кстати, — поманил он меня пальцем, — Владимирыч где? Ночью что-то я его не видел. Чего на пожаре не было его? Приболел?
— Он в город уехал, — соврал я.
— Ясно. То-то я гляжу, «Субботнего курощупа» висит прошлой недели номер — про суринамских мусорных кур40. Подумал, можа случилось ненароком чего с Владимировичем. Да еще и на пожаре его не было. Теперь все понятно. В город, значится…
— В Трускавец он поехал, — ляпнул брат.
— Чего? — удивился Фирс. — Туберкулез на курорте лечить?
— Нет, там выставка.
— А, куроводческая, — понимающе кивнул печник и посмотрел на Грибного.
— Суевер, так суевер, — Грибный развел руками, возвращаясь к прерванному нашим появлением разговору, — только я жизнь повидал и с германцем воевал: зря не скажу, а скажу не зря. Все сбывается, сами посудите. Например, если впереди стада черная корова идет, то дождь будет, а если белая — будет погодка.
— А ежели пестрая? — захихикал Фирс, судя по всему уже успевший с утра похмелиться.
— Вот ты смеешься, а зря. — Грибный пожал плечами. — Это мудрость житейская. Все знают, что в пасмурную погоду огурцы хорошо сажать или сетку на рыбу ставить. А откуда знают? Оттуда и знают, из наблюдений старых людей. И вот что я скажу из своих наблюдений: у бабки Тугды курица петухом надысь пела.
— И что? — спросил Фирс. — У бабки Соломониды в сене блохи да гниды, — захихикал он.
— Не гневи Бога, Вилен, — одернул его Грибный. — Бабушка Соломонида Христа парила, да и нам парку оставила. А будешь ее всуе трепать, так в бане угоришь. Или обдериха тебя обдерет, да повесит кожу на каменку сушиться. Либо баенник41 заест да за полок забьет.
— Да я что? — выставил ладони Фирс. — Я ничего. Я вообще, можно сказать, предпартиец. Был…
— Вот и не трепись зазря, хучь и предпартиец. Был. Все знают, что такие дела не перед добром, несчастье предвещают, — солидно объяснил Грибный.
— Брось ты эти темные суеверия, — поморщился печник.
— А еще вчерась днем слышал я, как из ближнего леса, — кивнул в сторону нашего вчерашнего грибного похода дед, — кричали на разные голоса.
— Дети ходили в лес, вот и перекрикивались, озоровали.
— Какие же дети в дождь в лес пойдут, — рассудительно сказал Грибный. — То леший шалил, знамое дело. Чуял, что убийство в деревне будет, вот и лиховал.
Первыми к восьми утра приехали из Дубровки милиционеры на УАЗ-ике. Потом участковый — капитан Николай Васильевич Семенов и автобус-катафалк забрать тело на вскрытие — еще пожарные обратили внимание на железные вилы, торчащие из обгоревшего трупа Ларисы Гитлеровны. Рукоятка то сгорела, а вот что металл останется, мы с Пашкой не сообразили в ночной суматохе. К обеду тело увезли, а опрос жителей милиционеры продолжали часов до трех дня. Уже в полдень, когда мы пошли забрать из пригнанного к деревне стада корову на обеденную дойку, среди доящих хозяек слышалось зловещее слово «Убийство!». Убийства в районе были редкостью, и преступление не могло не взбудоражить окрестный народ. Явниху никто особо не жалел, но всем было интересно, кто же мог прикончить старую ведьму?
