Многие
устные истории являются смесью фактических данных и иносказаний, имеющих моральное и политическое значение.
Нужно понимать, что
устная история движима не столько стремлением к поиску фактов, сколько интерпретаций событий.
Разумеется, не вся
устная история подпадает под категорию социальной истории.
На самом деле несогласованности и конфликты среди индивидуальных интервью и между интервью и другими свидетельствами указывают на неотъемлемо субъективную природу
устной истории.
Постепенно сказками стали называть
устные истории, передававшиеся из поколения в поколения.
Привет! Меня зовут Лампобот, я компьютерная программа, которая помогает делать
Карту слов. Я отлично
умею считать, но пока плохо понимаю, как устроен ваш мир. Помоги мне разобраться!
Спасибо! Я стал чуточку лучше понимать мир эмоций.
Вопрос: отчленяться — это что-то нейтральное, положительное или отрицательное?
Их существующая
устная история заслуживает уважения и понимания, так как она играет жизненно важную роль в создании и подтверждении их культурной идентичности.
Видимо, поэтому время от времени в изданиях демоскопического материала, в том числе и посвящённого историческим сюжетам, наряду с обычной в подобных случаях статистикой стала появляться в качестве неотъемлемого составного элемента собственно текстовая часть – более или менее обширные выдержки из интервью респондентов, – являющая собой историческое повествование, выполненное в новом и всё более популярном в современной историографии жанре
устной истории.
Большинство же писателей, оставаясь в целом равнодушными к календарному времени выхода своих произведений в свет, обращались к тематике календарных праздников, используя её в собственных целях: будь то создание повести из «простонародной» жизни, светской повести с её причудливыми перипетиями или же фантастического рассказа, по тональности перекликающегося с календарными сюжетами
устных историй о таинственных и необъяснимых событиях.
Методы
устной истории позволяют услышать голоса, которые ранее игнорировались или маргинализировались.
Устная история первых десятилетий британского правления практически отсутствует66.
Можно сказать, что история
устной истории в нашей стране ещё не написана.
Но рассматривать
устную историю лишь как технику получения данных означало бы недооценивать её, потому что вызов, который она бросает истории, содержит в себе и принципиальные элементы.
Для некоторых представителей социальных наук такое прочтение
устной истории, в первую очередь как метода сбора данных о событии, актуально и по сей день3.
В те годы
устная история только зарождалась как самостоятельная дисциплина, и мы с моими коллегами ощущали себя пионерами в этой области.
Я попытаюсь здесь это сделать, исходя не из единичных историй и не из абстрактных методологических программ или принципов легитимации
устной истории, а из её практики как специфического вида исторической работы.
В
устной истории интервью не подчинено этому требованию измеримой сравнимости, потому что реконструктивный и ассоциативный характер воспоминаний позволяет сравнивать в лучшем случае их содержание, но не форму изложения.
Эти рассказы – самое большое сокровище
устной истории, потому что в них эстетически сплавляются воедино фактические и смысловые высказывания.
Поэтому было бы неправомерным сужением осмыслять процесс производства
устной истории как происходящий только в биполярном пространстве между субъектом и объектом, или между субъективностью и объективацией.
В этой книге я рассказываю и о тех, с кем дружила и с кем виделась лишь однажды, кого встретила в архивах или в чьих-то
устных историях.
Многие из участников этих групп уже записали свои индивидуальные
устные истории, но не появлялись в групповом формате.
Многочисленные материалы
устной истории российского села XX в. представлены в специальном издании, подготовленном по результатам социологического опроса крестьян, проведённого в 1990-е гг.
Но только в этой точке замыкается круг, когда мы пытаемся заниматься
устной историей с целью внести вклад в развитие демократической историографии, приблизиться к субъективному опыту тех, кто иначе не получит голоса в истории, ибо этот голос нигде не сохранится.
Тем самым названа уже и третья граница: информанты и исследователи при изучении
устной истории средствами «этнологии собственной страны» {64} связаны друг с другом общей (по крайней мере частично) публичной сферой.
Легенды о гремлинах или гномах и прочих «мелких» народах бытуют и в народной поэзии, и в
устной истории племён, и в литературе.
Эти сборники объединены в серию «
Устная история забытых войн».
И как это сделать, ведь у каждого человека
устная история формируется своя, под воздействием многих факторов.
Эти мифы постепенно, как кирпичики, складывали
устную историю кунфу, отодвигали на задний план более пресную и поэтому менее интересную реальность.
Эта особенность присуща
устной истории, в ней, возможно, заключается главный недостаток этого направления с точки зрения исследователей, привыкших работать с письменными документами, но в ней же заключена и та притягательная сила, которая побуждает людей заниматься собиранием и изучением устных рассказов-воспоминаний.
Такое понимание
устной истории не только сместило акценты с прошлого на настоящее, но и интегрировало подходы различных гуманитарных дисциплин: истории, социологии, социолингвистики и тому подобное.
Эти статьи показывают, как с помощью методов
устной истории основанная на вытеснении и забвении коллективная память может быть разрушена или поставлена под сомнение, стоит только обратиться к индивидуальным воспоминаниям очевидцев.
Ниже я собираюсь с помощью более подробного описания специфических рабочих операций
устной истории способствовать тому, чтобы избегать таких ложных альтернатив и вместо этого отнестись к самовосприятию исследователя как к критичному познавательному инструменту и как к шансу покинуть башню из слоновой кости, не впав при этом в ложные идентификации.
Как можно точно определить исследовательский инструмент
устной истории, т. е. производство исторической информации посредством бесед о воспоминаниях, запись их на механический звуковой носитель, обработку и анализ их как исторического источника?
В том, что касается
устной истории, общим для всех этих представлений является, как правило, то, что они не учитывают сеттинг {11} интервью.
Из трёх упомянутых в начале сеттингов социологическое интервью, которое в качестве интервью-рассказа часто даже считают синонимом
устной истории {14}, – это то, в котором воспоминание постоянно перерабатывается и документируется в виде текста, но вместе с тем в нём же и наименьшее значение придаётся содержанию воспоминания, а большее – актуальному влиянию на него со стороны окружающего общества.
Ибо эту субъективность, которая в историографии, посвящённой господствующим слоям общества, всегда сосуществовала в странном симбиозе со всеобщей историей,
устная история стремится вернуть в историю и для других членов общества – даже при том, что от этого может снова развалиться понятие истории, сделанное единым при утверждении буржуазного общества: именно это имеется в виду под несколько беспомощными формулами «история снизу» или «демократическая история» {18}.
Другая общая черта
устной истории и психоанализа касается концепции биографической субъективности как посредующего звена между ранним воспитанием в лоне семьи и позднейшей жизнью в обществе, так как здесь обнаруживается общая точка опоры и методическая зона пересечения – фаза юношества {20}.
Хотя здесь наблюдаются культурные и социальные различия, всё же в целом люди во время интервью в жанре
устной истории вполне отдают себе отчёт, кто от кого чего хочет, а работающий магнитофон и регулярная смена кассет напоминают им о том, что рассказанное не останется между ними и интервьюером {25}.
Длительность интервью в проектах по
устной истории сильно различается от темы к теме и ещё больше – от респондента к респонденту, но чтобы интервью было действительно содержательным, оно требует двух встреч по несколько часов каждая как минимум – но иногда и как максимум.
Особенно щедрыми на подобную информацию оказываются в
устной истории два уровня памяти: активный и латентный.
Эта частая ошибка особенно легко совершается потому, что в
устной истории ставится задача приблизиться к субъектам и оригинальности их опыта (хотя возможности такого приближения ограничены условиями возникновения и передачи информации в контексте интервью-воспоминания), а во-вторых, потому, что акустическое качество и объём сообщаемой в интервью информации служат препятствиями на пути её анализа и публикации, и, в-третьих, потому, что исследователю трудно иметь дело со сложной структурой текста, который, как кажется, составлен из множества отдельных фрагментов.
Но в отличие от многих социологических опросов вопрос об истинности сведений в
устной истории релевантен, потому что история раскрывает свой критический потенциал именно в процессе соотнесения современных высказываний с имеющимся источниковым материалом.
В ней проявляется характер
устной истории как двоякой встречи: с одной стороны, это встреча между общественным институтом науки и индивидуальным субъектом (как в социологических качественных исследованиях), с другой стороны, это встреча между настоящим и прошлым.
При занятиях
устной историей на первом месте стоит не «изучение подделок», а стремление более точно определить момент возникновения того опыта и тех смысловых связей, которые описываются в рассказах опрошенных.
Поэтому тот, кто публично презентирует произведения
устной истории (как правило, историк), должен следить, чтобы форма презентации давала возможность этому третьему участнику реально осуществить свою ключевую роль в исторической коммуникации.
По этой причине подавляющее большинство проектов по
устной истории сегодня посвящено исследованию таких социальных групп или фаз в истории ещё живущих поколений, которые не породили никаких или почти никаких субъективных свидетельств, источников, и цель этих проектов в том, чтобы через интервью-воспоминания сделать эту недавно минувшую повседневность частью истории.
Сам термин, появившийся в 1846 г., долгое время понимался как синоним Volkskunde, а с 1880-х гг. объяснялся в качестве
устной истории народов.