Большая книга ужасов 2015
Анна Воронова, 2015

А. Воронова «Дом тысячи кошек» Однажды в темном-темном городе посреди вечных дождей две подруги загадывали желания. «Хочу влюбиться!» – написала на бумажном самолетике Ника, а Тишка написала: «Хочу быть свободной». И самолетики улетели в ночную мглу. Вскоре Ника встретила загадочного мальчика с серебряными глазами, Тишка получила способ избавиться от проблем… И только чудо может теперь спасти подруг от внимания страшного существа, готового выполнить их желания. Е. Неволина «Лорд Черного замка» Все! Больше Саша не станет с ними общаться! Ей не нужна ни двоюродная сестра, вечно изображающая из себя королеву, ни красавчик Влад, который не в состоянии понять, за какой девушкой стоит ухаживать. Лучше она спокойно почитает Эдгара По. Или… сама напишет страшную историю в старой тетрадке. Это будет рассказ о Черном замке и охоте Повелителя кошмаров. А когда на следующий день начнут пропадать люди, Александра решит – это совпадение, и продолжит придумывать ужастик… Е. Усачева «Бесов камень» Странное, странное место этот Бесов Нос! Необычное. Нигде в мире больше такого нет. Северные леса, огромное холодное озеро, древние камни с загадочными рисунками – петроглифами. Стоит ли удивляться, что с приехавшими туда ребятами начали происходить странные вещи? Кажется, и правда ночью бродит у лагеря кто-то невидимый – пугает чужаков, прогоняет. Почти все его слышали или даже видели – кроме Миши. И многие почему-то считают, что Бесу нужна жертва – и что выбрал он именно Мишу… И. Щеглова «Мертвый город» «Никогда не ходите в мертвый город. Не ищите, даже не думайте о нем! Оттуда нет возврата, там обитают все ваши самые жуткие кошмары. Вы думаете, что ищете мертвый город? На самом деле мертвый город ищет вас. Он подстерегает на безымянной остановке, в пустом автобусе, в машинах без номеров, в темных провалах подъездов пустых домов. Он всегда рядом, за вашей спиной, стоит чуть быстрее оглянуться, и вы заметите его тень, бегущую за вашей…»

Оглавление

  • Анна Воронова. Дом тысячи кошек
Из серии: Большая книга ужасов

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Большая книга ужасов 2015 предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

Анна Воронова

Дом тысячи кошек

О, чудесная кошка, дарованная навеки!

Надпись на обелиске фараона Небра (Ранеба), имя которого расшифровывается как «Повелитель солнца»

На том свете был?

Был.

Мертвых видел?

Видел.

Мертвые кусаются?

Не.

И ты не кусайся.

Древний заговор

Бумажные самолетики

Ника поежилась, отбросила со лба неугомонную рыжую прядь. Подвинулась к окну вплотную, сунула нос за привиденческую синюю занавеску.

Ночь, улица, фонарь… И бесконечный дождь.

Капли змеились по черному стеклу, завораживали.

Из форточки тянуло свежестью. Она влезла с ногами на подоконник, высунула голову наружу. На улице внизу беспокойно шелестели тревожные тополя. Гудели на дальнем проспекте неумолчные машины. Она подышала на мокрое стекло, тронула его, запотевшее, пальцами…

Почти сразу буквы потекли вниз, расплываясь. Наверно, он там прямо сейчас тоже думал о ней. Ему было еще тяжелее. Эти буквы горели у него на коже.

Она подышала еще немножко и быстро, двумя взмахами, нарисовала на стекле остроухую кошачью морду.

Дождь, дождь, дождь, черные блескучие лужи, аптека, улица, фонарь…

— Мою новую кошку зовут Тень.

Где это было? Когда? В каком городе? В каком году? И что это была за девочка?

Я отвечу так: в вечном городе, в середине черного дождя, в потерянном времени случилось это с одной рыжей-рыжей ведьмой, а может быть, случается до сих пор.

* * *

— Смотри, вот она, дохлая.

Зеленоглазый пацан ткнул в кошку кривой тополиной веткой.

— Фу, брось! — дернул его приятель в героической майке с терминатором.

— Да ну, прикольно. Смотри, у нее зубы торчат. Острые.

Оба присели на корточки.

— А глаз нету. Прикинь? Только дырки.

— А чего так? — поежился друг.

— Вороны, наверно, сожрали. Клювом — тыдыщ! — и все. У них клювы как у птеродактилей.

Друг его тревожно покосился в небо, будто ждал налета крылатых тварей:

— Она тут второй день уже. Этот, поэт который, из крайнего подъезда, жаловался. Я сам слышал, короче, он по мобиле плакался — у меня, типа, перед окном трупак два дня валяется кошачий, дворники убрать не могут. Переживал сильно. Мол, он из окна высовывается — а она лежит, а он заснуть не может. Все смотрит и смотрит, как проклятый. И ждет дворника. А того нету и нету.

— Взял бы да сам убрал, — зеленоглазый бесстрашно пошевелил кошачий впалый бок. — Надо же, не гнется вообще. Как бетон. Вот бы ее Аньке в рюкзак!

— Аньке! Ну ты смертник. Анька тебе ее обратно за шиворот запихнет. Она без башни вообще. А вот Ольга визжала бы как бешеный хрюн. Она от шмеля тогда по классу круги нарезала, помнишь?

— Угу… А может, возьмем все-таки? Будем как Том Сойер и Гекельберри Финн. Они там с помощью дохлой кошки клад отрыли.

— Ага, полный сундук бородавок. Ну ее, брось падаль. Вон, кто-то нас засек уже. Вон там… Видишь?

Друг терминатора кивнул в сторону дома. У окна с завернутой занавеской действительно кто-то маячил. Уставился из-за занавески прямо на них.

— Ладно, валим.

Друзья независимо пересекли темный питерский двор, заставленный машинами, ввинтились в арку и выскочили на набережную Фонтанки. Остановились у гранитного парапета, за которым качалась и шлепала речная вода. Зеленоглазый швырнул камешек.

— А ты видел, у нее лапы передние вытянуты как? Я слыхал, перед смертью кошка думает, что летит. И вытягивает лапы. Как крылья.

— Ага, и ушами машет и хвостом вертит как пропеллером. Меня тот чел в окошке напряг. Чего он на нас смотрел?

— Тоже поэт, может, а? Думает — добрые ребятки, заберите от меня эту адскую дохлятину.

— А теперь опять страдает.

— Ага, и дворника зовет. О, где ты, добрый дворник? Когда же ты придешь?

— А я слышал, короче, что мертвых кошаков находит такой… ну, типа, тоже дворник, только с черепом вместо башни. В капюшоне ходит все время. А как откинет — глазом красным сверкнет и — клац! клац! Челюсть у него железная. Бомжам всяким горло грызет…

— Да ладно гнать-то.

— Реал, я отвечаю. Я книжку читал. Там еще извозчик по городу ездил, у него и лошадь скелетина, и сам он скелет. Название только забыл. Но она у меня дома, в шкафу, покажу.

— Дашь почитать сразу?

— Не вопрос, бери. Хочешь, ко мне прям сейчас махнем? Заодно поедим. Я лепешки с сыром подогрею в микроволновке.

— Суперски, айда.

Мальчишки перешли горбатый мостик через Фонтанку со сфинксами в золотых ошейниках и растворились в хаосе старых питерских дворов.

* * *

А человек у окна продолжал сидеть.

Никого он не ждал. Бормотание телевизора за спиной, скрипы и гудение старого лифта в подъезде — ничто не отвлекало его. Глаза у него были необычные, будто покрытые тонкой хрустальной корочкой. Рот полуоткрыт. Голову он устало привалил к стене. Скрюченные пальцы вцепились друг в друга, пытаясь вырвать себя самих из ладоней.

Он сидел так второй день, ровно столько, сколько лежала во дворе мертвая кошка. Он-то знал, что эта кошка перед смертью никуда не улетела. Кошка просто вытянула лапы, указывая на одинокое боковое окно в простенке.

В Питере, в домах старой застройки, часто попадаются такие закутки. Какая-нибудь лестница в подорожниках, темный бутылочный угол, узкая стена, мрачная, плачущая дождевыми потеками, с одним-единственным окном на пятом этаже. А внизу — лестница, обрывающаяся в никуда, и дверь, ведущая в глухую кирпичную кладку. Питер — странный город. Тут все странное.

Сумерки растекались по старому двору-колодцу, толкали перед собой шум вечернего города, запахи машин и недавнего дождя. Кошка все так же скалила зубы и тянула лапы к дальнему окну.

В этом окне, между прочим, никогда не горел свет. Оно торчало квадратом вечной тьмы, рассеченное серым крестом высохшей облупившейся рамы.

Сумерки между тем втянули в себя двор, припаркованные машины, буйные кусты, скамейку у подъезда…

В окне вспыхнул свет.

Нервный, мигающий, но все-таки — свет!

Хрустальная корочка мертвого глаза наблюдателя налилась серебром — и вдруг тоже вспыхнула молочно-белым. Первая трещинка пробежала от уголка до верхнего века. Глаз растрескался и осыпался на подоконник звенящей колючей пылью. Волосы на голове у человека зашевелились. Они росли, удлинялись, вытягивались на глазах. Становились рыжими, ползли по плечам, змеились по подоконнику.

Человек все так же неподвижно сидел и смотрел в темноту, где скалилась мертвая кошка, в стену, в окно, где никогда раньше не было света. Только теперь казалось, что кошка шевелится под его взглядом. Свалявшаяся шерсть ее поднималась дыбом по хребту. Вот и голова уже выгнулась навстречу взгляду, пустые глазницы полыхнули ответной кинжальной зеленью, кошка зашипела и припала к земле…

Свет мгновенно погас. Только едва уловимо мерцали за стеклом острые красные хрустальные всполохи. Да и перед окном уже никто не сидел, не было никого, пуст был стул, пуста квартира, все так же исходящая шелестом телевизора и водопроводными слезами. Только длинный рыжий волос остался на подоконнике, извивался и плавился под фонарем золотыми искорками.

Наутро и кошка исчезла — видимо, поэт все-таки дождался своего дворника.

* * *

Ника была самой обычной питерской рыжей девчонкой-подростком, белокожей, худенькой, с узкими серыми глазами, пожалуй, в чем-то и суровой, но готовой сразу разулыбаться в ответ на шутку, широко и ясно. А ее подруга Ангелина казалась одуванчиком, выписанным кончиком ангельского крыла. Легкие золотистые волосы, гладко зачесанные на прямой пробор, огромные глаза, «безнадежные карие вишни», как сказал поэт. Верьте поэту. В глазах у Тишки-Ангелины и вправду порой мелькала тихая неземная грусть. Но вообще-то и она была самой обыкновенной девочкой, только ходила в сдержанных платьицах и юбках, а не в драных джинсах, как ее буйная подруга.

Какое счастье, когда родителей нет дома, когда вся уютная пустая квартира принадлежит только двоим! И можно лупить друг друга подушками, сидеть на полу с тарелкой винограда, корчить рожицы, отражаясь в одном зеркале на двоих!

Сейчас подруги азартно и злопыхательски склонились над монитором, толкая друг друга локтями:

— Смотри, этот фотку прислал. В кожаных штанах. В белой майке. И с косичкой. Ка-акой загадочный…

— Ага, загадочный эльфийский принц. Короче, давай ответим так: «Какой ты красивый, вокруг тебя хоровод водить можно».

— Тишка, ты адский тролль!

— Угу, моя родина — великий и могучий Мордор. Смотри, сразу отвечает: «Ну ты даешь!;) а может быть, нам пересечься как-нибудь в реале?» Что, дернем эльфа за светлую косичку? Например, напишем вот так: «Отчего бы и не пересечься? Например, через три дня будет отличный концерт симфонического оркестра Мариинского театра. Для хоровода ведь надо еще музыку соответствующую подобрать».

— Сбежит от тебя принц эльфийский.

— Ничего, новые выйдут из леса. С золотыми глазами и рыжими волосами, прекрасные, как летящие звезды…

— Как летящие кирпичи.

— Ника, ты романтична, как топор в черепе.

— Я просто реалист. Это эльфы на меня так действуют.

— Ага, а ты их мордором об гондор. О, Элберет, Гилтониэль…

Тишка, напевая, отправила коммент, подождала пару минут. С той стороны Интернета озадаченно молчали.

— Афишу, наверно, срочно в гугле ищет.

Они развлекались «ВКонтакте». Тишка специально завела себе страничку с печальной девушкой Тишш на аватаре, у которой была фигура модели (заимствованная из Сети) и ее собственное, Тишкино, ангельское личико. Постила она туда картинки из жизни семейки Аддамс. Писала, что ищет вдумчивого друга для совместного чтения Достоевского. Вешала фотки крокодила Комы, который якобы живет у нее в личном небольшом джакузи. Сочиняла мрачные статусы, типа «труд сделал из обезьяны гранату». В общем, отжигала, как елочка после взрыва, ставя в тупик своих поклонников.

Парни, привлеченные этим огнеупорным коктейлем, писали ей в личку или вешали свои послания на стенку, а она хладнокровно троллила их, подобно пирату Черная Борода, на флаге которого был изображен скелет, пронзающий копьем человеческое сердце.

У Тишки в таких вопросах сердце было нечеловеческое.

Давно перевалило за полночь. Они сидели дома у Ники, вдвоем за одним компом, хихикая и передавая друг другу мышку.

— Все, устала я, цирк закрывается. Пока, пацаны. Пока, эльф, ты и правда клевый. Может, потанцуем еще твоего Моцарта. Споки-ноки!

— Давай чаю, а потом фильм посмотрим? У меня новый сезон «Шерлока».

— Ага, давай.

Девчонки в пижамах босиком пошлепали на кухню.

Была ночь пятницы.

Вероникина мама дежурила на работе, вся квартира принадлежала им.

Здорово, что можно было беситься и не спать, сколько душе угодно. Здорово, что на столе — пачка соленых крекеров, огромные красные яблоки, апельсиновые мармеладки и чай с настоящей мятой.

— Давай свечки зажжем?

— Ага, давай.

Лампа погасла. В пламени свечей знакомая кухня превратилась в волшебный лес. Подруги притихли, глядя, как под ветром трепещут огоньки в рогатом подсвечнике. Ветер шваркнул в открытую форточку горсть капель. Дождь затанцевал по карнизу.

— Ух ты, ливень какой… Но и это не станет помехой прогулке романтика, да? Особенно с топором в черепе, — Ника с хрустом разгрызла яблоко.

— Романтично, аж жуть.

— Может, стихи тогда почитаешь? И Мордор пришлет тебе Черный Смайлик. Я люблю, когда ты читаешь.

— И ночью при луне нет мне покоя. О боги, боги мои, яду мне, яду! — процитировала Тишка своего любимого «Мастера», — Ладно, уговорила.

Ника подобрала ноги под себя, устроилась поудобней. Подруга, глядя в темное окно, вкрадчиво начала:

Милый мальчик, ты так весел, так светла твоя улыбка,

Не проси об этом счастье, отравляющем миры,

Ты не знаешь, ты не знаешь, что такое эта скрипка,

Что такое темный ужас начинателя игры!

Тот, кто взял ее однажды в повелительные руки,

У того исчез навеки безмятежный свет очей,

Духи ада любят слушать эти царственные звуки,

Бродят бешеные волки по дороге скрипачей…

Свечи затрепетали, одна вытянулась и погасла, сизый дымок потянулся от черного фитиля.

Тишка, поблескивая глазами, понизила голос:

Мальчик, дальше! Здесь не встретишь ни веселья, ни сокровищ!

Но я вижу — ты смеешься, эти взоры — два луча…

За окном загудели, зашелестели мокрые тополя.

На, владей волшебной скрипкой, посмотри в глаза чудовищ…

И погибни славной смертью, страшной смертью скрипача![1]

Ветер ударил в форточку, лязгнули стекла, подруги вздрогнули. Погасла и задымилась последняя свечка.

— Слушай… а давай желания загадаем? — предложила Ника, кутаясь в плед, который притащила с собой вместе с подушкой.

— Как?

— Напишем на самолетиках. Ну, бумажных. И — в окно. Сегодня полнолуние как раз. И пятница, кстати. Все сбудется, вот увидишь. Колдовской час — между собакой и волком. Я сейчас!

Ника притащила из комнаты тетрадку в клеточку и фломастеры. При реанимированных свечах быстро свернула самолетик и, помедлив секунду, размашисто вывела красным на крыле: «Хочу влюбиться!»

Тишка тоже быстро чиркнула что-то на своем.

Они вдвоем влезли на широкий старинный подоконник, распахнули форточку пошире. Дождь сразу намочил лица, тополя внизу заметались и застонали. Одинокая машина, разбрызгивая лужи, промчалась по улице, подобно черному призраку с огненными глазами.

— Я первая! — крикнула Ника, с размаху пуская в темноту свой самолетик. Следом мелькнул Тишкин. Крутанувшись белыми обреченными птичками, оба пропали в шорканье дождя, в неверных блескучих тенях.

— Ты чего загадала? — спросила Ника, когда они уже удобно устроились на диване перед компом, собираясь посмотреть-таки «Шерлока».

— Я… да ерунду… выиграть конкурс в музыкалке. У меня родители спят и видят. Особенно мама, ну ты в курсе. Сама знаешь, она думает, что я — юный Шопен. А я — так, жертва великой музыки, младший деревянный брат рояля.

— Балда ты.

— Ну да, тоже верно. Ладно, включай.

Тишке было стыдно. Она соврала. Внутри самолетика, так, чтоб даже лучшая подруга не видела, она написала:

«Я хочу быть свободной!»

* * *

Наверняка и вы тоже проводили выходной у подруги без родителей, оттягивались на всю катушку, а потом возвращались домой, в знакомое кольцо срочных дел, несделанных уроков и обязательных обязательств. Вот и Ангелина вернулась от Ники чуть потерянная от недосыпа, грустная оттого, что было так хорошо — и все уже кончилось. Мама зашла к ней в комнату с дневником из музыкалки — там снова тревожно сигналила красная запись.

— Ангелина, на тебя жалуется учитель, что у вас за конфликт? Не понимаю тебя совершенно. Конкурс на носу, о чем ты думаешь? А? Почему теперь тебе стало трудно? Раньше ты справлялась лучше. Как ты будешь выступать, скажи мне, если так мало занимаешься? Музыку делают пальцами, паль-чи-ка-ми. Железными пальчиками. Музыка — это борьба с собой. Это, надеюсь, понятно? Я хочу, чтоб ты выиграла конкурс, а ты хочешь отлынивать и бездельничать…

Ангелина опустила глаза, кивнула.

Конкурс. Мамина мечта.

Пальчики железные у нее, а мечта все-таки мамина.

Ангелина занималась с детства, сколько себя помнила — столько и занималась. Черное пианино всегда жило у нее в комнате. Пальцы бегали по клавишам, извлекая из черно-белых податливых ступенек — до-ре-ми… Ноты, гаммы, постановка рук — упражнения, упражнения, упражнения. Иногда пианино казалось ей черной будкой, к которой она пристегнута невидимой цепью, как собака. Иногда черной раковиной, по края залитой музыкальным морем. Иногда черным ящиком, где записаны чужая боль и смех, отчаянье и радость.

А иногда пианино превращалось в черного зверя с огромной пастью. Зверюга пережевывал ее жизнь черно-белыми зубами. И ни разу не подавился.

Она давно мечтала уйти из музыкальной школы. Мама права — музыка превратилась в ежедневную борьбу с собой. Но зачем? Для чего бороться? Для чего нужен конкурс, интриги, самоистязание, изматывающая работа?

Тишка вздохнула, привычно накрутила на палец прядку светлых волос.

Мама возлагает на нее большие надежды…

На вас когда-нибудь возлагали большие надежды? Смахивает на привязанный к спине гроб, который надо всегда таскать за собой. Вот я — а вот положенные на меня большие надежды.

Лежат и не колышутся.

Тяжело это.

Ангелину недаром прозвали Тишкой — Тихоней, Тишайшей, Тихим Ангелом. Она не умела бунтовать. Она не знала, как сказать маме, что ей давно осточертела музыка. Что рояль уже не дружит с ней, а только кусает за пальцы.

— Да, мама, я понимаю…. Ну, я постараюсь… конечно, учитель прав, — уныло согласилась она.

А хотелось крикнуть: «Да чтоб он провалился со своей правотой!»

Но она подхватила рюкзачок и покорно двинулась грузиться в мамину машину. Мама считала опоздание глубочайшим неуважением к людям. Поэтому в музыкалке они будут вовремя. И снова придется оправдываться, юлить, отмалчиваться, врать. Или пахать, пахать… С такой подготовкой она не то что конкурс — даже жвачку в автомате не выиграет.

Тупик, нудный, раздражающий всех тупик.

И с каждым днем все больше хочется, чтоб музыкалку смыло бродячим цунами. Боженька, ты же добрый, сотвори чудо, а? А то мне хочется то убить кого-нибудь за этим роялем, то самой умереть.

Город призраков

Дождь со всей дури хлестал в окна, невидимые копыта грохотали по водостокам. Ночь, полная кипящей воды, гремела за распахнутой форточкой, ломилась в дом. Ветер бесновался, тополя возмущенно махали мокрыми гривами.

— Скри-ип, скрррыыииип…

Старый тополь царапал веткой стекло. Ветер трепал листья, вцепившись ему в загривок. Тополь тряс мокрыми руками, но цепко держался за каменную землю города.

— Скриии-ып…

Тополь, похоже, никогда не стриг когти.

Дождевые струи то шарахались с размаху в окно, то, извиваясь, сползали наискосок, змеились по черному стеклу.

На что похож дождь? На русалочьи волосы? На мокрые прозрачные пряди? На прозрачные ниточки, из которых сотканы сны? На обрывки старого полиэтилена?

Вода из открытой форточки хлестнула на подоконник, обрызгав ей босые ноги.

— Брр!

Она резко задернула шторы, отодвинулась в глубь узкой комнатки, туда, где уютно желтел ночник над разобранным диваном.

— Девочкаа моя… слышишь меня… слышишь? Скрии… скррррииып… Никакой это не ветер, девочка, никакой не ветер… Я скажу, скажу, на что похож дождь, скажу-ууу… Это не волосы, нет, совсем не волосы. Это тонкие прозрачные червячки… Червиииии… (смешок)… ползут, ползут… Правда, смешно? Сейчас растекутся, растеку-утся… Прыгай на диван, скорей! Смотри, смотри — ползут за тобой, ползуууут… уже рядом, мокрые, склизкие, из-ви-ва-ю-щи-е-ся-а-а-а… ха-ха-ха!

Как все-таки ветер воет, точно брошенная собака.

Она торопливо вытерла мокрые ноги о домотканый коврик, накрылась с головой одеялом. Вода глухо капала с подоконника.

Она заткнула уши. Но сквозь ладони и одеяло все равно пробивалось:

— Скри-скры-скриии-скрыыы… Спи, моя девочка, спи. Я люблю, когда ты засыпаешь. Я люблю, когда ты плачешь перед сном. Я люблю дождь. У меня дома весь потолок зарос дождями. Хочешь взглянуть? Там хорошо, темно, тихо. Только одна стена у меня сухая — ну конечно, моя девочка, та самая, та самая… Я и сам не знаю, сколько их… не веришь? И правильно. Я помню их всех. Женщины, дети, мужчины, старики… Многие перевернуты, да. Ты уже догадалась? Верно, они мертвы, но не совсем, не совсем… Давай я расскажу тебе еще… еще про мокрые волосы. Мокрые, перепутанные с длинными склизкими прядями. Видела бы ты, как они колышутся в темной болотной воде — тихо-тихо. А вот лица у них белые, ослепительно белые… Пустые, да. Пустые. Ни глаз, ни губ. Зато какая снежная кожа… Я, знаешь ли, люблю лица без глаз. Я тебе покажу. Я все тебе покажу, девочка моя… только протяни мне руку…

— Скрииииыыып…

Ветер, проклятый ветер, когда же ты наконец заткнешься!

* * *

Мячик, игриво подпрыгивая, исчез под диваном. Милый, детский, розовый мячик в синих резиновых ромашках. Тишка на четвереньках заползла следом.

Там в полумраке валялась книжка «Не читайте черную тетрадь» Эдуарда Веркина. С обложки подмигивала кривая скелетная морда. Жутковатая книжка, притягательная в своей жути, до дрожи, до головокружения… она прятала ее от самой себя. Дальше плющилась одинокая тапочка, еще дальше — старая кукла с одной оттопыренной пластиковой ручонкой. Другая была оторвана давным-давно. Мячик, конечно же, закатился в самый пыльный угол. Они, мячики, такие — вечно норовят упрыгать подальше.

Ангелина подцепила его линейкой, толкнула наружу, вылезла, отфыркиваясь от пыли.

Мячик медленно подкатился к ее ногам. Она схватила его, собираясь швырнуть в корзину с игрушками, но мячик вдруг странно подался под пальцами. Розовый бок его лопнул, из трещины посыпалась черная земля.

Ангелина недоумевая смотрела, а земля все лезла и лезла наружу из розового бока.

— Геля, ты идешь?

— Сейчас, мама, сейчас…

Она положила мячик на коврик — осторожно, будто он умер. Вот только что был живой счастливый мячик — и умер. Прямо у нее на руках.

— Геля, да что такое? Мы опаздываем!

— Уже… иду.

— Ангелина!

Она ногой задвинула его обратно под диван.

Мама ворвалась в комнату как небольшая буря, распространяя волны взволнованных духов.

— Ты же знаешь, что сейчас в городе пробки! Вместо того, чтобы вовремя собраться, ты вечно торчишь у себя! Ну что еще? Что? Тетрадь? Сольфеджио? Что потеряла? Говори быстрей. Все на месте? Тогда бегом! Галопом! Я совершенно не понимаю, почему ты вечно…

Мама схватила ее за руку, другой сдернула собранный в музыкалку рюкзачок, потащила из комнаты.

— Мама, там земля.

— Что?

— В мячике, оказывается, земля.

— Да что же это за проклятие! Какая еще земля?!

— В мячике… Давай никуда не поедем, а?

Мама оттолкнула ее.

Тишка поняла, что сейчас разревется. Ключи от машины нервно подрагивали у мамы в руке.

— Твой отец дома не ночует, гробится на работе день и ночь со своим проклятым бизнесом. Чтоб ты могла учиться. Понимаешь? У-чить-ся! А ты… лентяйка, это еще мягко сказано. Бездельница. Никогда не собранна, вечно опаздываешь. Да что ты за ребенок вообще? Посмотри на себя. Рохля, растрёпа, лахудра!

Мамин голос крепчал, рос… как будто изо рта вылетали огромные пузыри… а потом самый большой пузырь лопнул. Теперь мама молча яростно шевелила губами.

— Мама, — испуганно позвала Ангелина.

Губы скривились, изо рта у мамы посыпалась земля.

— Мама!

Земля повалила комьями, угол рта лопнул, по лицу, как по розовому мячику, поползла черная трещина.

— Мамаааа!!!

Мама схватила ее за руку, дернула к себе. Теперь земля сыпалась Тишке прямо в лицо, в открытый кричащий рот. Она билась, пытаясь вырваться, но земля давила, душила, душила…

Наконец она вырвалась из разваленной, рассыпавшейся черными комьями земляной кучи. Осталась посреди красивого болотного ковра только вторая нетронутая земляная груда, из которой торчала рука с ключами от машины…

И тут же рывком Тишка проснулась, села на диване, отчаянно хватая ртом воздух. Торопливо включила ночник.

Постукивала открытая форточка, за окном шелестел дождь, с подоконника капало. Страшный сон медленно таял в голове. Только что она помнила его подробности — и вот всего лишь какая-то земля, ключи… мама. При чем тут мама? Сон пропал. Она помнила только, что был кошмар, непереносимая жуть… Ангелина свернулась пугливым комочком, натянула на голову одеяло. Сердце успокоилось, она расслабилась, задремала, согревшись…

И поэтому не видела, как со стороны улицы заглянуло в окно существо с белым лицом и длинными рыжими волосами. Оно долго сидело на подоконнике, всматриваясь внутрь, а потом бесследно исчезло, будто растворилось в черном дожде.

Свет в комнате так и горел до утра.

* * *

Срубленное тело тополя раскинуло сучковатые руки от гаражей до маленького желтого флигеля в углу двора. Сразу стало заметно, какой, в сущности, тесный у них двор-колодец. Дерево белело свежими спилами, терпко пахло содранной корой, мелкие веточки и листья сиротливо плавали в лужах.

— Ушел тополь со двора-то… Ох, не к добру. Последний был. Нечисть болотная его выгнала, помяни мое слово, она. Ушел. А теперь что? пни да дыры. Асфальт содрали, деревья сломали, прости хоссподи, чисто нелюди. Пни да прутья — а они разве помогут? Ох, тяжелый стал двор, житья нет и провалиться некуда.

Соседка каждый вечер кормила у подвала бездомных кошек. Те бесшумно выбирались на зов из черных подвальных дыр, вертелись под ногами. Тыкались в пластиковые миски, обступали подстеленную газетку, хватали мелкую рыбешку, сваренную с овсянкой. Бабка экономно выскребала огромную закопченную кастрюлю и тихо бормотала себе под нос.

Ника слушала, чуть трогая ладонью холодную стену подворотни. Она стояла на самой границе света и тени, в глубине арки, сливаясь с подворотным полумраком. Впрочем, кошки давно ее заметили, они время от времени тревожно косились поверх мисок. Девочка не шевелилась, успокоенные кошки продолжали пожирать рыбьи головы и хребты, урча и хищно прижимая уши к затылку.

Ладонь замерзла. Холодные кирпичи высасывали тепло. Ника вышла наконец из сумрака в подслеповатый питерский колодец с обшарпанными стенами. Соседка обернулась на шаги.

— Здрасссте, Маргарита Павловна, — привычной скороговоркой поздоровалась девочка и неожиданно для себя спросила: — А тут разве еще тополя росли?

Сколько она себя помнила — не было тут больше никаких тополей. С другой стороны, с улицы — пожалуйста, целая компания. Они шелестели как раз у нее под окном, их пятнистые тени всю ночь путешествовали по потолку. А здесь клен торчал, какие-то неопознанные кусты, рябинка, хилая березка в углу. И вот этот вот одинокий могучий тополь. Его корявые сучья дотягивались, казалось, от одной стороны двора до другой.

— Дождь соберется вскорости, — невпопад откликнулась соседка. — Росли тополя, а леший знает, когда и было. Теперь чего, теперь ушли старые деревья, так и знатья никакого нету. Помнят еще, которые старики-то, — а что толку? Память дырявая: что утром вспомнишь, то вечером опять решето, все без толку. Ключи вон на шее ношу, чтоб не забыть. Как тебя звать-то, дай бог памяти…

— Марина.

Враки. Никакая она не Марина. Просто она всегда называла старушке новое имя, а та всегда успевала позабыть его к следующей встрече. Такая получалась странная игра. Кем только не довелось ей уже побывать — Изабеллой, Настей, Александрой. Пусть будет Марина — «морская», изменчивая. Подходит.

— Марина… это с которого-то? С шестого? Котик у тебя дымчатый, помню, пушистый такой. Хулиган, ой хулиган.

Котиков Маргарита Павловна помнила всех на километр вокруг.

— А их давно срубили?

Соседка поправила на плечах дырчатый пуховый платок, в который вечно куталась. Солнце ли, холод — серая соседка заворачивалась в свой серый плат по самые уши («плат» — так она его по старинке звала). А дождь чуяла — никогда не ошибалась.

— Того и гляди закапает. Повадились шляться. То один с болота притащится, то другой. Ходят и ходят — шу-шу-шу, шу-шу-шу, шептуны болотные. Не просыхает с самого марта. Ржавая вода, дурная… давненько срубили, а остатние сами ушли. Обиделись.

— Как это — ушли? Они же деревья.

— А так и ушли. Отчего бы им не уйти? раз жизнь такая. Шумят по телевизору-то — благосостояние, мол, растет, а какое тут благо, когда за квартиру платим бешеные деньги? У тебя внутри, вон, тоже дерево, только красное, — а ты ходишь-бегаешь. В каждом человеке, Мариночка, дерево красное растет, а ничего, ходим как-то потихонечку, даже мы, старики, ковыляем. Кис-кис, иди сюда, не бойся! Васька со Штирлицем, оглоеды, поели уже, хулиганы, ох хулиганы, не тронут, иди, иди.

К миске подкрался невесомый черный котенок, особо пугливый и настороженный.

Ника уже пожалела, что остановилась поболтать. Бред же, красные деревья в людях… но вдруг вспомнила картинку из атласа по анатомии. Кровеносная система. Пожалуй, что-то в этом есть. Если подумать, то рисунок сосудов внутри человека и вправду напоминает красное дерево. А сердце — единственное созревшее яблоко.

Трехцветная полосатая кошка потерлась о ее ноги, села рядом.

— А любят тебя кошки-то, Мариночка.

— Так у меня свой зверь дома, она, наверно, чует, — Ника улыбнулась. — Смешно. А в кошках тоже красные деревья растут? На деревья-то не тянут, мелкие.

— А в кошках, деточка, вообще крови нету. В них лунный свет протекает, так-то. Беги, беги, вижу, торопишься ты.

— А! Да… До свиданья.

— И тебе посчастливу.

Ника вошла в старый гулкий подъезд, переполненный запахами затхлых подмокших труб, штукатурки, чужих ужинов. И кошек. В подъезде пахло кошками, чего уж там. Маргарита Павловна их не только на улице привечала.

Ника быстро скользнула вверх по лестнице, гибко перешагивая сразу через две ступеньки. На поворотах она помогала себе, цепляясь за чугунные тяжелые перила. Ей с самого детства казалось, что изгибы перил напоминают головы драконов. Поэтому она всегда бралась за них настороженно, готовая в любую минуту отдернуть руку. Но перила притворялись смирными.

Подъезд тяжело хмурился, желтые слабые лампочки мрачно мерцали в недосягаемой высоте дореволюционных потолков. Сверху сыпались какие-то хлопья — то ли штукатурка, то ли паутина, то ли крылья невинно замученных призраков. Окна, замазанные краской, пропускали не свет, а сумрак.

* * *

Питер, говорят, город благородных линий и строгой геометрии, а вот Москва — большая деревня, огромное гнездо двуглавой курицы. Питер же — черный квадрат Малевича, царство прямых углов, столица призраков.

«Невы державное теченье, береговой ее гранит…»

Не верьте.

Никогда не верьте путеводителям.

Город надо вдохнуть и выдохнуть, попробовать на вкус, побродить по его каменной груди. Подержать его за руки, за гранитные лапы — и только тогда станет ясно: прямой он или кривой, ангельский или адский.

Если, к примеру, свернуть на Лиговку, а оттуда взять вправо и углубиться в самую середину обшарпанных старых кварталов за Невским… Или выйти на Садовой и двинуть вдоль трамвайных рельсов, заглядывая по пути во все низкие арки… Или запутаться в переулках за Казанским — вот тогда вокруг вырастет настоящий Питер.

Он сумрачный и тяжелый.

Он медленно откроет узкие северные глаза и глянет на вас сквозь решетки, которыми теперь перекрыты его бесчисленные подворотни.

Раньше центр можно было пройти подворотнями насквозь, пересекая его поджарый кирпичный живот. Теперь остались только пути по крышам.

Но все равно, если вы свернете с парадной улицы, он распахнет еще одну пару глаз, их у него много.

О, это ледяные глаза охотника за черепами! Питеру нравятся те, кто чувствует его настоящую душу.

Огромные тополя засевают его пухом в июне — но что за деревья роняют в черную декабрьскую воду крупные снежные хлопья? Невидимые леса шевелятся рядом с нами, замерзшие хрустальные птицы серебристо звенят на голых ветках. Красные дома сменяются желтыми, а потом — серыми, пепельными, призрачными. На задворках из асфальта вдруг пробиваются камыши.

Этот город медленно плавает над бездной, под ним шевелятся корни давно срубленных чащ. Змеятся по стенам трещины. Нева роется в подвалах, метро путается с речными жилами, и мертвому лесу вдоль Фонтанки до сих пор снится рыжий огонь.

Питер любит отражения, он весь утыкан зеркалами. Дожди застилают его мокрой фольгой, и пока человек бежит от станции метро до остановки маршрутки, лицо его успевает отпечататься в сотне бездонных луж.

Он качает фонари в каналах, усмехается в ярких окнах кафе, в бутылках, в ларьках, в глазах северных девушек с прозрачной кожей.

Питер любит смотреть на самого себя — и пугаться собственных призраков.

А еще он любит кошек.

Львиные морды смотрят с желтых и красных стен, как будто звери прячут гранитные тела в засаде, в кирпичных расселинах домов.

Не кони, не птицы и не собаки заселили эти гранитные болота, а львы.

Львы в логовище дождей.

Такого зверя завел себе город, и отражения львов гуляют рядом с тенями знаменитых питерских покойников.

Конечно, все знают про его белые ночи, но ведь у него есть еще и черные. Фонари роняют чешуйки света. Прохожие, выскочив из метро, тут же ускоряют шаги. Машины разбрызгивают слякотное месиво. Редко кто суется на улицу в такое время. Только собаки терпеливо таскают за собой своих укутанных в темные бесформенные пуховики хозяев.

Этот город любит одиночек.

Он давно рассадил их по клеткам и кормит черствым каменным хлебом. Тут легко страдать, хандрить, тосковать, маяться, болеть, унывать, ворчать, стареть, распадаться — короче, умирать, умирать, умирать…

Счастливые видят совсем другой город, для них светит особое питерское солнце — солнце детей, собак и влюбленных.

А я видела однажды в дождливую ноябрьскую ночь, как по улицам ползла медленная тьма, поднявшаяся из подвалов. Как будто во всех могилах разом качнули черепами все его мертвецы.

Они, кстати, всегда улыбаются.

* * *

Ника на ходу промахнула свой шестой этаж, привычно поднялась по черной железной лесенке на огромный чердак. Тут пахло голубями, близким небом, свежим дождем и одновременно — затхлыми клочьями стекловаты, плесенью, старыми досками. Косые балки отбрасывали острые тени, которые перекрещивались в солнечную погоду с золотыми лучами. По бокам светились окна-бойницы, а дальше деревянная лесенка в три ступеньки выводила прямо на крышу.

Она толкнула тяжелую дверь.

Серые, рыжие и серебристые крыши открывались далеко вперед, кое-где торчали верхушки деревьев и узкие провалы улиц. Девочка пробралась по краю и уселась спиной к кирпичной трубе. Ей нравилось иногда заглядывать внутрь черных дыр вентиляций, отмахиваясь от липких запахов кухонь, которые ползли изнутри. Иногда оттуда выплескивались голоса, смех, ругань. В вентиляции жили не люди, а призраки, совсем не похожие на соседей.

Солнце уже начало проваливаться между домами, низкие мягкие лучи позолотили окна. Близкая туча чесала брюхо о растопыренные антенны.

Подкрадывалась дождливая ночь.

Вспомнилась соседка. А ведь и правда, затянулась весна. Разверзлись хляби небесные, как говорится, и хлябают уже месяц подряд. А пора бы им и обратно сверзнуться… лето на носу, а она еще ни разу в футболке не выходила, только в куртке.

Хорошо было смотреть на закат, на крыши, дышать близким дождем.

Ради таких моментов стоило жить.

Ника совсем не любила день. Днем скучно. Днем школа, магазин, кухня, уроки. «Ты уже не маленькая», — вечный припев от мамы. Или, для разнообразия: «Опять ты читаешь всякую ерунду».

День командует коротко и ясно. Вынеси мусор. Ешь быстрей, а то остынет. Почему у тебя книги на полу? Сделай тише. Ты уже три часа сидишь не разгибая спины. Ты сделала уроки?

Не щурься. Не горбись.

Не лезь. Не спорь.

Можно вынести мусор, перемыть все полы, съесть тазик борща, наворачивая его большой поварешкой, — только какая от этого радость? Про уроки вообще молчу.

Не, днем, конечно, тоже бывают минуты… Устроиться, например, на широченном теплом подоконнике, лениво щурясь на улицу. Читать хорошую книжку, с хрустом грызть красное яблоко, брызгая соком, дразнить кота… Но в основном день — это скукотища.

То ли дело ночь.

Все меняется. Собственная кухня кажется поляной в диком лесу. Тени шевелятся. Красные стоп-сигналы, синие фонари, золотые окна, зеленые глаза светофоров, а на самом деле — неведомых тварей… Ночью и книги вкусней, и яблоки слаще.

Солнце садилось, смеркалось.

Что сейчас Тишка делает, интересно? Фортепьяно терзает или английский мучает? Тишка (в миру — Ангелина) была ее самой близкой подругой. Увы, виделись они редко. У Тишки-ангела весь день был загружен и расписан по минутам — музыка, упражнения, уроки, занятия. Уроки, музыка, упражнения, выступления. Она никогда не выбегала просто так во двор — не хватало времени. Она даже в магазин не ходила. Куда ни дернись — то с бабушкой, то с родителями, то на музыку, то на язык под конвоем.

И даже книжки Тишке выбирала мама. Тишайшая Ангелина тайком скачивала и читала с компа запретные романы, а фильмы и мультики смотрела в гостях у нее, у Ники.

Даже компьютер подруге разрешали только по расписанию. Предполагалось, что ее будут интересовать исключительно видеоуроки, концерты классики и научные фильмы. Но Тишка быстро оценила сокровища Интернета, научилась добывать запретные знания, шифроваться и заметать следы. Завела вторую почту, открыла пару тайных страниц «ВКонтакте». Правда, и за компом ей было особенно не расслабиться, потому как упражнения хочешь не хочешь — а делай. На свободу она вырывалась только у Ники в гостях, в единственном месте, куда ее время от времени отпускали.

Это вообще удивительно, как они подружились. При таком режиме Ангелине светило пожизненное общение только с подобными же оранжерейными растениями.

Они столкнулись в гимназии, когда родители Тишки переехали в этот район. Раньше она паслась в частной гуманитарной школе, отстойнике юных элитных овечек. Об их гимназии шла хорошая слава, к тому же идти от дома было всего ничего, пару кварталов, вот Тишку и определили сюда после долгих колебаний.

И в первый же учебный день на нее наехала местная малолетняя шпана. Музыкальная девочка растерялась. Казалось, она ни разу в жизни не слышала волшебных слов: «Ты че, нарываешься? Самая умная, да? Пошли за школой перетрем по-взрослому». Она, правда, была очень умная, тонкая, слабая — таких особенно любят тыкать мордой в асфальт. Дело могло кончиться совсем плохо, но Ника вступилась за новенькую.

Противно смотреть, как чморят слабых.

Сама Ника тоже не Кинг-Конг — тонкая, невысокая, — но связываться с ней желающих не нашлось. Потому что она — дикая. Даже боли во время драки не чувствует, только злое желание бить, рвать и кусаться до последнего. А кому охота, чтобы всю физиономию расцарапали или ногой саданули по косточке со всей дури, как она однажды врезала угрюмой Меге. В глубине души Ника знала, что сама отмороженная, похлеще Меги. И девчонки это чувствовали. Может, поэтому близких подруг у нее в классе до сих пор не было. Так, приятельницы.

А Тишка сразу к ней прилепилась — сначала из благодарности, а потом черт знает с чего. С разницы полюсов, что ли? Говорят же, что противоположности притягиваются. Общего у них только и было что любовь к книгам, фильмам и кошкам. Но подружились они быстро и крепко, по-настоящему.

Ника даже поклялась как-нибудь сводить Тихоню ночью на любимую крышу. Но для этого нужен был особый случай — чтоб мама дежурила, чтоб Тишке разрешили у нее ночевать, чтоб дождя не было, чтобы хватило храбрости на двоих…

Пока случая не представилось.

Но это обязательно будет. Может, на выпускной. Пусть Тишка увидит, как тьма нависает над городом, как поднимается над антеннами луна…

Потянуло сыростью, сквозным ночным ветерком. Тут на крыше всегда дул ветер, словно над городом текла невидимая воздушная река. А Ника сидела в самой глубине этой реки. Возле дна. Квадратные и прямоугольные колодцы дворов казались отсюда глубокими речными ямами, полными темноты с золотыми рыбками фонарей.

Пора было возвращаться.

На чердаке ее встретила темнотища, хоть глаз выколи. Она быстро перебежала знакомое гулкое пространство. Где-то рядом спросонья оглушительно захлопал крыльями голубь, у них тут были гнезда. Повозился, стих.

Ника прислушалась — нет ли кого внизу? — и быстро спустилась по лесенке в подъезд. Никто не знал про ее любовь к крышам. Ни мама, ни соседи, никто.

Только Тишка.

Но Тихоня никогда никому ничего не рассказывала.

* * *

А Ангелина между тем мельком покосилась в темное окно и прилежно раскрыла книжку по русской истории. Она любила древнюю историю разных народов. Боги и волшебные звери смешивались там с людьми, герои и призраки запросто жили рядом. Да и просто было интересно — как наши предки жили, чем занимались, о чем думали? Ни Интернета, ни телевизора, ни мобильника, ни дорог, ни магазинов… Зато сидели по вечерам у теплой печки, глядя, как бабушка сучит нитку с кудели, намотанной на рогатую прялку, слушали неторопливые сказки. Ангелина уже видела красноватые сполохи от огня, бабушкины проворные молодые руки, полосатого кота, устроившегося у нее в ногах… Она мечтательно вздохнула и принялась читать.

«В старые времена древняя Корела слыла краем колдовским и богатым. Издавна стеной стояли тут непроходимые чащи. Воистину дремучие, где деревья спали стоя, развесив седые лишайники, ничего не ведая про человека с топором.

Дремучий лес, дрема, так-то.

Немало охотников находилось пограбить зажиточный лесной народ. Сновали по рекам узкие новгородские лодки-ушкуи, похожие на голодных щук. Викинги шли по озерам, косились с бортов красиво изогнутых боевых драккаров на жирные берега. Шли пути и по мутному Волхову, и по седому Ильменю, и по великому морю Нево, до самого Онегушки страховитого, в логово карельских медведей, к чумам лопарских колдунов.

Разбойное было время, шалое. Приставали к скалам корабли, прыгали с бортов страшные беловолосые воины с мечами, шарили в селеньях в поисках поживы.

Оттого устроены были по озерам на скалах засеки с наблюдателями. Чуть свистнут — «Корабль урманский!» — и жители побережья, привычные к тревогам, натягивают охотничьи луки, гонят в укрытие скот, женщины тащат детей… Но куда было прятаться от боевых дружин? Найдут ведь, выследят, выкурят из леса, возьмут свое по праву сильного…

Спасали болота. Сквозь топи и птица клевучая не пролетит, и зверь рыскучий не проскочит.

Болото с железной ржавой водой, «красный рот земли», одинаково жадно пожирало и человека, и лося. Но местные знали все нужные тропы, смело ходили туда и за железной рудой, и за кислой ягодой клюквой. Клюквы было столько, что хоть дом по крышу на зиму засыпай. Да и железа хватало. Еще больше богатели карельские жители, звенели в новгородских кузнях молоты, текло в Господин Великий Новгород карельское железо. Процветала и пушная торговля. Били в лесах рыжих огневок, шелковых куниц, седых бобров, белку без счета, быстрых горностаюшек, бусых волков, черных медведей… Щедры были карельские чащи, густы карельские шубы, чисты карельские реки, хороши карельские лесные девки.

Вот и притягивали лихих людей, вот и приходилось нырять в болота, уходить тайными тропами, оставив за спиной пустые дома. Охотники путали следы, стелили невидимые гати, петляли по мхам. Тяжелые викинги в кольчугах проваливались по пояс, поминали недобрым словом лесных демонов. Напрасно рыскали по берегу страшные урманские волкодавы ростом по плечо мужику — болота прятали, топили следы. Распрямлялся мох, замирала черная торфяная жижа — и исчезала тропа, будто никогда ее и не было.

Так и получалось, что болото в одно время — и страх, и богатство, и морока, и спасенье.

На болотах жизнь тихая, только лягухи бормочут да комары дзинькают. Бродят на длинных ногах чуткие горбоносые лоси, посвистывают болотные кулики. А следом за лягухами выползают блестящие ужи да черные гадюки. Полным-полно их на островках-грядах, выступающих из сердцевины топей. Греются змеи на серых камнях, шипят, коли их потревожить, скользят лентами из-под ног. Болотное царство — гадючье, змиево.

Как соберут урожай да улетит на белых гусях-лебедях лето красное, так жди в гости Марью-Моревну, Морозову внучку. Едет она на пегой кобыле, поводом потряхивает, белым рукавом машет. Где махнет — там снег идет. А то свистнет своих белых волков, расхохочется, распустит белые косы — и помчится над лесом впереди бури. Застонут деревья, заревут вздыбленные озера. Тут сам лесной хозяин, леший то есть, под землю уйдет, спрячется до весны. А с ним и медведь, солнечный зверь, полезет в свою берлогу. Долго будут спать хозяева леса, до первых проталин.

Вот и змеиная царица тоже от Дикой Охоты под землю уходит. А царство у нее там не простое — золотое. И все змеи со змеенышами следом за ней в золотое царство уползают. Змеиная царевна зовется змея Скоропея. Бывает, явится перед человеком: сама как дева, волос длинный, блестящий, из одного рукава золотая пыль сыплется, из другого — черная, угольная. Кого золотой коснется рукой — осчастливит, кого черной — превратит в каменного истукана. Еще Бажов про нее сказы свои писал.

А под золотым царством подземный океан шумит, там сам Ящер-Царь пасть разевает, солнце на ночь глотает. А дочери его наверху на болотах правят. У каждой реки, у каждого озера, у каждой болотины — своя хозяйка.

Змея Скоропея болотные сокровища хранит, а змей Юж — дух болотный, Черный Царевич, он тут полный господин. Захочет — закружит тебя по топям, тумана напустит, заведет в место гиблое… а там и мох под ногами сам собой разойдется. Захохочут болотницы, Южевы дочки. Сами красавицы, а вместо ног у них — гусиные лапы. Да зубы во рту острые, как у волков. Подплывет Юж снизу, дернет за ноги… только черные пузыри забулькают.

Говорят, болото своих мертвецов навечно сохраняет. Колышутся они у дна в черной топи, волосы по воде распускают, руками машут, а уплыть не могут — Юж не пускает. Говорят, забирает он у них часть души вместе с памятью, а еще лица крадет… Волосы колышутся, кожа белая, а лица вовсе и нету. Вот такие архаичные преданья до сих пор встречаются в отдаленных уголках Русского Севера».

Скелет бабочки

Вот скажите — для чего человеку жизнь? Зачем она? Чтоб в школу ходить? Работать? Получать зарплату? Сидеть перед ящиком? Готовить обед? Потом его есть? Мыть посуду? Пить чай? А потом что?

А потом — суп с котом.

Ника погладила Джучи, кот одобрительно потерся о ее руку. Он знал, в чем смысл его личной кошачьей жизни. А Ника никакого смысла не видела, потому и маялась.

Она не хотела жить как мама — изо дня в день тихо заниматься домашними делами и работать. А больше ничего в голову не приходило.

Они с Тишкой иногда болтали о будущем. Интересно, кем они станут? У Тишки была целая коллекция фоток из Инета. Она подбирала картинки под музыку и делала маленькие клипы. Ей хотелось стать креативщиком, клипмейкером, сценаристом. Изобретать. Творить. Делать клипы. Правда, родители упорно видели в ней будущую богиню классической музыки.

А Ника до сих пор не определилась. Ей очень нравилась фотоохота, но почему-то казалось, что фотографом ей не стать никогда. Талант нужен, а еще как минимум хороший фотик. Ни того, ни другого у нее не было. А раз так, то нечего даже мечтать.

Ника прислонилась к окну, глядя в синие сумерки. Почему вечером порой бывает так невыносимо грустно? Джучи тоже глянул в окно — и вдруг зашипел, выгнув спину.

— Жулик, ты чего?

Кот вздыбился и заурчал, как маленький тигр. Ника расплющила нос о стекло. Напротив тоже светилось окошко, на форточке которого угнездился роскошный черно-белый кот.

— Конкурента увидел, да?

Джучи дернул ухом и продолжал всматриваться в сумрак.

— Эх ты, гроза подворотен.

Ника нехотя сползла с подоконника и потащилась делать уроки. Все-таки когда-то их надо делать, верно?

А на крыше соседнего дома мягко перепрыгнула с вентиляции на гребень быстрая темная тень. Мелькнули длинные рыжие волосы.

Коты проводили ее колючими взглядами.

Потом черный спрыгнул на карниз, оттуда — на крышу и настороженно скользнул следом.

* * *

Бабочка залетела в квартиру, бесстрашно села ей на руку. Маленькие лапки щекотнули кожу. Ника отмахнулась, но вслед за первой бабочкой к ней прилетела вторая, опустилась на пальцы. Ника поднесла ее к лицу. Казалось, бабочка тоже разглядывает ее огромными круглыми глазищами, похожими на синие планеты. На спине у нее топорщился рыжеватый мех. Она складывала и раскладывала крылышки, точно маленькая летающая книжечка.

Вот вспорхнула — и неожиданно опустилась Нике на лицо. Теперь маленькие лапки щекотали щеку.

Еще одна бабочка, еще одна, еще…

Они настойчиво лезли в глаза, в рот, в волосы.

Ника терпела, сжимая губы, мотала головой, но они возвращались. Бабочки трепыхались и бились у лица, а она даже не могла смахнуть их — руки отяжелели, будто их бетоном залило. Наверно так себя чувствует памятник, на который садятся птицы.

Ника замычала, сунула голову под подушку.

Бабочки вспорхнули трепещущей стайкой и принялись биться в окно.

Тум! тум! тум! — мягко, но неумолимо ударялись они о стекла.

Ника влезла под подушку глубже и неожиданно нащупала там книжку.

Руки наконец начали оживать. Она бездумно высунулась наружу, бабочки немедля закружились вокруг головы. В книжке торчала закладка, какая-то полуобгоревшая бумажка. Ника раскрыла в заложенном месте, из книги посыпались цветные крылья бабочек.

«Смерть носит на шее скелет бабочки», — было отчеркнуто красным маркером на странице.

Тут бабочки навалились на нее трепещущей кучей, одна залетела в рот, Ника закашлялась, а книга вдруг захлопнула пасть, вцепившись зубами в пальцы…

— Ника, вставай, все проспишь, в школу пора!

— Мама, меня книжка за пальцы укусила…

— А сейчас тебя будильник покусает. Давай, давай, не залеживайся!

Сон вытряхнулся из головы, Ника лениво свесила ноги с кровати, потянулась… Под ногами валялось яркое цветное крылышко бабочки.

В детстве она иногда отрывала их и закладывала в книжки…

* * *

Джучи скользнул между перилами, только дымчатый серый хвост мелькнул напоследок. Ника сбежала следом.

Редко кто умел так спускаться по лестнице, как она. Ника оттачивала это умение с детства. Три прыжка, лихой разворот у перил — и снова три длинных летящих прыжка. Лестница гудела под ногами, драконы на концах перил вибрировали, а она неслась вниз с развевающимися волосами и заканчивала спуск победным тяжелым ударом двери.

Но кот всегда ее обгонял. Он храбро прыгал в дырки между перилами, у него получалось куда как быстрее.

На втором этаже Ника сбилась с ритма, споткнулась на полном ходу, врезалась плечом в стенку. С трудом затормозила на площадке.

Стало слышно, как лестница гудит всем своим изогнутым хребтом, вибрирует круглыми суставами… Как эхо ее прыжков мечется и улетает вверх, точно вспугнутая летучая мышь. Она потерла ушибленное плечо — надо же, чуть не упала! Сто лет такого с ней не было.

Между прочим, когда она споткнулась и чуть не перелетела через перила, ей внизу померещилось…

Если глянуть в пролет, лестница сверху напоминает спираль раковины. На втором этаже спираль уже почти раскрылась и хорошо видны шахматные древние плитки внизу, светлые и темные, еще не до конца стершиеся.

И вот там, на плитках…

Ф-фух, да что там вообще может быть?

Отчего-то ей захотелось вернуться домой.

Говорят, возвращаться — плохая примета. А споткнуться — хорошая, что ли? Минута — и она на родном шестом этаже. Там привычно шуршат древние счетчики, чуть потрескивает тусклая лампочка, затканная паутиной, как труп невесты на свадьбе скелетов. А проклятый кошак вернется сам, когда нагуляется. В конце концов, бегать с котом наперегонки сломя голову смешно.

Но вместо этого Ника на цыпочках вернулась к перилам.

И глянула вниз.

Там, на черно-белой мозаике, лежал человек. Из-под головы, из-под изломанной вывернутой руки, вытекала черная лужа.

Ника отшатнулась.

Что делать?

Бежать?

Звонить?

В «Скорую», в полицию, спасателям, ангелам небесным?

Надо в службу спасения… маме… соседям… еще кому-нибудь.

Но вместо этого она стала спускаться — медленно, вдоль стеночки, застывая на каждом шагу. Шаг, шаг, еще шаг и еще. Площадка. Поворот.

Шаг, шаг и еще шаг, и еще…

Она до сих пор никогда не видела мертвых, бабушка с дедушкой давно умерли. Мама говорит, что ее брали на похороны бабушки, но это не в счет — мелкая была, не помнит. В школе — никаких несчастий. В их старом доме, конечно, умирали люди, особенно старушки, но чтобы так, совсем рядом…

Шаг, шаг и еще.

Ступенька.

Последняя.

Темные джинсы, серый свитер, вывернутая рука.

Господи, зачем, зачем на него смотреть?!

Совсем маленький шажок…

Еще шажок…

«Кто это, кто это, кто?!» — билось в голове, попадая в такт тревожному, пугливому сердцу.

Вдруг она его знает?

Дряхлая коммуналка на третьем — рассадник привиденческих старушек и пьяниц. Может, он оттуда? Там таких молодых нету… А художник на четвертом, у него вечно зависала громкая и яркая богема? Творческие гости, бывало, шумно спускались сверху, конкурируя с опухшим дядей Витей и Петровичем из коммуналки.

Может, он оттуда?

Она шагнула к телу, полная жути и болезненного любопытства. Хотелось заглянуть… заглянуть ему в лицо. Пока она видела только темные короткие волосы на затылке, да кусочек уха, да кровь…

…мама, куда она лезет…

А вдруг это сосед с пятого? И она его узнает?!

Гулко всхлипнула, открываясь, дверь подъезда.

Ника вздрогнула, а в коридор шагнул кто-то темный, длинный, в черном плаще с капюшоном.

— Помогите! — облегченно качнулась к нему Ника. — Человеку плохо! Надо что-то сделать, я не знаю, в «Скорую» позвонить, да? Или в полицию? Надо посмотреть — а… а… а вдруг он еще жив, а?

Плащ неторопливо колыхнулся, капюшон упал.

На Нику уставился огромный лошадиный череп. Время сгустилось, замерзло, остекленело. Ника таращилась на огромные желтые зубы, на темные дыры ноздрей, клочки бурой рваной кожи на облезлых щеках. В глазницах стояла тьма, и эта тьма как-то… шевелилась.

— Похоже, он умер, девочка моя, — вкрадчиво шепнул голос у нее в голове. — Ты хочешь, чтобы я позвонил ему прямо в могилу?

Ника шарахнулась в угол и увидела наконец лицо упавшего. Под щекой чернела кровь, лоб рябил присохшими брызгами, а глаза смотрели мимо нее. Упавший улыбался.

Ника прыгнула к двери и выбежала на улицу.

И бежала, бежала, бежала, пока в ее мире не кончился свет.

* * *

Тишка отложила книгу, прислушалась к негромким голосам родителей в большой комнате. Несомненно, они ссорились. Вежливо, сдержанно и непримиримо.

Книга была интересной, про древний Новгород. Совсем рядом с Питером, два часа на автобусе, испокон веков процветала древнейшая северная культура. Торговля, буйное вече, берестяные грамоты, драки на мосту через Волхов, вольница, посадники, языческие боги — Перун с Велесом, Макошь, Семаргл и Хорс, черный змей Юж, русалки, берегини, мавки… Тысячу лет прошло, с одной стороны — колдовство, а читаешь берестяные грамоты — такие же люди, как мы. Может, даже и лучше — гордые, независимые, практичные.

Про себя Тишка никак не могла сказать, что она гордая и независимая. Про практичность вообще лучше не заикаться.

За стеной замолчали, и папа, кажется, слегка хлопнул дверью.

Когда он был на работе, она очень его любила, когда ссорился с мамой — жалела… А вот когда он появлялся рядом — злилась или раздражалась. Любой разговор у них превращался в битву за независимость. Господи, как надоели эти замечания, дерганья, рывки… купил бы ей сразу поводок и намордник, что ли.

Тут она сама себя оборвала — так нельзя.

Это все от любви, папа просто хочет как лучше.

— Кому лучше, себе или тебе? — тут же прорезался ехидный голос внутри.

— Все! — отрезала она и снова открыла книжку.

С мамой, впрочем, еще хуже. С мамой она даже спорить боится. Ходит на цыпочках и старается не дышать. Когда мама сердится — весь дом вымораживает…

Тишка, конечно же, слышала про трудный подростковый возраст, но, если честно, не думала, что будет настолько трудно. Страхи какие-то в голову лезут дурацкие, сны идиотские, третий день с ночником спит. Хочется то плакать, то грохнуть кулаком по инструменту. А ей все кругом — Ангелина, ангел ты наш ясноглазый, учи музыку, учи музыку… Только Ника ее понимает, только она.

Рассказать ей, что ли, последний сон? Сегодня приснился. Как будто она, Тишка, совсем маленькая, года четыре, топает с мамой в магазин. Та тянет ее за руку, все быстрее, быстрее… Тишка уже бежит, задыхается, падает. А мама волочит ее за собой не оборачиваясь — страшно, больно, обидно, — и кожа на руке у Тишки начинает лопаться, а сама рука — медленно отрываться…

Да ну его к лешему, этот сон! Это все нервы из-за конкурса.

Новгородцев лучше еще почитать, они вон верили, что под болотами спит огромный слепой змей, а в болотах крокодилы водятся, звери лютые.

* * *

Однажды девочка Ника притащила домой маленького голодного котенка.

Дальше история могла повернуться по-разному.

Котенок мог умереть ночью, неприметно затихнуть в обувной коробке. Или его могла выставить мама. Накормила бы, позволила переночевать, а потом отправила бы за дверь… да еще заставила бы отнести в дальний двор, чтобы не мяукал под окнами, не взывал к совести.

Ну, невозможно подобрать всех бездомных котят в городе, верно? Дома-то ведь ковры, мягкая мебель, которую он будет драть, да и блохи у него наверняка, лишай, еще какая-нибудь пакость. А кошачья шерсть, доложу я вам, с которой не справится ни один пылесос? А запах, который не заглушит ни один наполнитель? А ответственность, в конце концов, — это же хоть маленький, но зверь, живое существо. Его надо кормить, ухаживать, лечить. Его не запрешь в квартире, отправившись на месяц к морю. Да и — тьфу-тьфу! — окажется еще не кот, а кошечка, принесет собственных котят — и начинай сказку сначала.

Да. Мама могла бы сказать все это и была бы права.

Ника подобрала этого дохляка у заколоченного подвального окошка. Он покачивался на дрожащих лапках и тихо орал, разевая розовую треугольную пасть. Громко орать у него не было сил.

Она присела рядом — и котенок затрясся, пополз к ней, ткнулся сухим носом в ладонь, отчаянно повторяя свое осипшее «мя-ав, мя-аааав!». Она подхватила его под тощее брюшко и притащила домой.

Дома никого. Для начала Ника налила молока в миску. Кошачья молекула влезла в блюдце передними лапами, расплескала все и отползла с набитым животиком. Под стол, спать.

И пришла мама.

И конечно вздохнула, заглянув под стол, и молча выслушала все горячие заверения, что Ника будет кормить, убирать, воспитывать и брать на себя всю-всю ответственность.

Потом была битва в ванной, где котенок выл, точно вожак волчьей стаи, выпучив глазищи, махал лапами, утыканными кривыми крючками, а Ника с истеричным хохотом поливала его из душа. Пригревать блох она не собиралась.

Котенка она назвала Хан Джучи, потому что он уронил ей на голову книжку именно с таким названием. Джучи, для своих — Жулик, освоился мгновенно. Он оказался чертовски умным зверем. Мама влюбилась в него без памяти, и очень скоро Джучи стал ездить у нее на шее. Он знать не знал о кошачьем корме, он счастливо лопал рыбку, говяжьи обрезки и прочие приятные вкусности. Спал он у Ники в комнате, предпочитая кровать, а чаще батарею, где для него лежала особая плоская подушечка.

Джучи совершал зверские набеги на соседей, перебираясь к ним по балконным перилам. Стонал и выл под окнами. Гонял соседскую псину, робкую лошадь бойцовой породы. Прыгал в открытые форточки, навещая добрых людей. Не раз приходилось Нике выслушивать, как «огромная тварь с горящими глазами обрушилась на нашу бабулю со шкафа». После чего бабуля взывала к ангелам и демонам сразу, а успокаивалась, только махнув стакан валерьянки залпом. Послушать соседей, так Джучи мог унести в зубах холодильник со всем содержимым или откусить в прыжке люстру. Как будто она держала юного буйного Кинг-Конга, а не кота.

Кстати, дома у него была привычка взбираться по мягким обоям под самый потолок и там наматывать душераздирающие круги, отчего обои свисали печальными клочьями.

Вы уже поняли, что это был самый лучший кот на свете.

Ему можно было доверить любую тайну. Он умел утешать в печали, согревать в холода, играть и дурачиться, когда ей становилось скучно.

Джучи был лучшим Никиным другом.

Она его очень любила.

И он ее тоже очень любил.

* * *

Тишка сидела за столом, уткнувшись в книгу, которую удачно пристроила стоймя между тарелкой и сахарницей. В книге, конечно же, было гораздо интересней, чем в тарелке. Она рассеянно тыкала вилкой мимо жареной картошки. Картошка мстила. Когда она уронила под стол второй кусок хлеба, папа, сидевший напротив, не выдержал:

— Может, ты начнешь наконец есть нормально?

— Я нормально, — огрызнулась Тишка. И с грохотом уронила вилку.

Папа тут же швырнул на стол свою:

— Я сказал — закрой книгу! Немедленно! Ну?!

— Ты вообще можешь говорить спокойно? Что ты все время кричишь?

Господи, как же тяжело совмещать любовь к папе с самим папой! Вот он напротив — такой большой, сильный, ясноглазый, такой нужный ей, Нике… Но как только она слышит этот поучительный тон, непреклонный свод правил — так немедленно хочется на него заорать. Ну правда! Почему вечно одно и то же: не горбись, не читай за столом, не торопись, жуй тщательно, ешь красиво, ходи аккуратно?! А вот ей не хочется сейчас есть красиво! Ей наоборот хочется взять и начать есть руками! Может быть, специально, ему назло.

Тишка демонстративно медленно заложила закладкой книжку, принесла себе новую вилку и тут же строптиво набила картошкой полный рот.

— Перестань, — дернулся папа.

— Не фхычи на мыня.

— Я не кричу.

— Ага, я тебя на айфон сниму в следующий раз. Послушаешь, как ты не кричишь.

— Ангелина!

— Вот, опять.

Папа с видимым усилием смягчил тон:

— Пойми, ты либо ешь — либо читаешь. А так, комом-ломом, ни от еды толку, ни от книги. Ничего не прожуешь — и не усвоится.

— Я все усвою. Спасибо, было невыносимо вкусно. — Она запихнула в рот сразу половину котлеты, быстро сунула тарелку в раковину и подхватила книжку.

— Ты себе весь желудок испортишь.

— А ты себе весь мозг.

— Ангелина!!! Извинись немедленно!

Щеки у Тишки вспыхнули. Правда, что она делает? Папа ведь и так устает на работе, она же знает… И он желает ей только добра! И она его любит!

Тишке захотелось расплакаться. Прижаться к нему, обнять, и чтоб он гладил ее по голове, как маленькую.

— Извини, пожалуйста! Это все проклятый конкурс на нервы действует! — искренне качнулась она к нему навстречу, но застеснялась самой себя. Развернулась и быстренько сбежала в свою комнату. Захлопнула дверь, сунула драгоценную книжку под подушку. Хорошо, папа не спросил, что она читает. Под школьной пластиковой обложкой скрывалась не поднебесная классика, а запретный роман о любви. «Лунное танго»[2]. Папа, поди, если б узнал, не только вилку, но и все тарелки бы в окно покидал. А потом и холодильник бы метнул туда же. Ладно, пусть думает, что ей даже во сне снится отец истории Геродот.

Тишка вытряхнула из сумки учебники.

Настроение, реально, скачет как мартовский заяц. Что-то она того… умученная чересчур. На папу, вон, огрызается. Хорошо, что он у нее все понимает. Так-так-так. Сейчас быстренько инглиш, пока мама не пришла, а потом опять можно книжку. Хотя бы пару глав. А потом уже и музыку.

Она вывалила тетради, выдернула снизу английский, следом тут же косо ползло несколько книг, тетрадки посыпались ей на колени, парочка уехала под стол.

От же ж, космический дятел им между страниц!

Английский отлетел к дивану. Она потянулась за ним, зацепилась за коврик. Маленький круглый тканый коврик, деревенский, неяркий такой, мама купила на какой-то ярмарке. Под ковриком паркет на глазах расползся, хлюпнула черная влажная земля, обнажились белесые корешки… Так бывает, если приподнять на огороде старую доску. Потянуло разрытой землей, болотной сыростью, прелыми листьями. Между корешками просунулся тонкий красный червячок, еще один, еще… Тишка, оторопев, смотрела, как земля под ковриком начинает шевелиться, шевелиться… изгибается красными петельками, как белые и красные червяки ползут, подбираются к ее ногам…

Она уронила с грохотом стул — и заорала. Метнулась к выходу, в дверях слепо налетела на папу.

— У тебя все в порядке?!

— Папа!!!

— Что?! Тебе плохо?!

— Плохо… — прошептала Ангелина, испуганно вжимаясь ему в грудь.

Через минуту папа перевернул все коврики в комнате (даже коврик на стене). На полу был гладкий паркет благородного оливкового оттенка.

Никаких следов. Никаких… корешков.

Обычный пол.

Папа привел ее на кухню, налил сока. Она вяло глотала ледяной апельсиновый, машинально кивала, пока он встревоженно перечислял: переутомление, недосып, магнитная буря, бледная как смерть…

Да, да, много занимаюсь… да, наверно, магнитная буря… да и не высыпаюсь тоже… да, как смерть.

При этом, всякий раз отхлебывая из стакана, она незаметно нюхала свои пальцы.

Отчего-то казалось, что к яркому апельсиновому запаху примешивается чуть заметный дух развороченной сырой земли.

* * *

Давным-давно в черной земле Та-кемет, которую сейчас мы зовем Египет, люди почитали богиню-кошку.

Имя ее было — Баст.

Каменная или бронзовая Баст, женщина с головой кошки, стоит на пьедестале, навострив острые уши, широко распахнув миндалевидные глаза. У нее гибкое тело, в руке она сжимает священную погремушку-систр. Систр всегда должен был звенеть, подобно тому как бьется и пульсирует сердце человека. И никогда не уставала Баст потряхивать систром.

Богиня эта приносила счастье всему Египту — и Верхнему, и Нижнему царству. И женщины, и мужчины, и дети, и старики знали, что великая богиня утешит в горе, развеселит в печали, защитит в «ночь тьмы». Когда силы зла просачивались в мир перед разливом Нила, когда красная собачья звезда поднималась над горизонтом, когда черная львица Сехмет разворачивала свиток папируса, на котором отмечала имена будущих мертвецов, тогда приходила на помощь бесстрашная Баст. Она когтистой лапой отводила тени, она мурлыканьем успокаивала призраков.

Посмотрите на Баст. У ее ног играют маленькие котята: Юг, Север, Восток и Запад. Зеленое полосатое платье красиво облегает ее поджарые бедра — на таких длинных ногах хорошо бегать и прыгать. Баст любила танцевать, и люди Египта танцевали вместе с ней на главном празднике года.

Когда Ра выплывал из подземного Нила на своей ладье, богиня-кошка открывала утренние ворота, разливала золотую кровь рассвета по небу. Днем Баст сама становилась огненным шаром — рыжей огненной львицей на небесном пути. А вечером она выходила на охоту, следом за Солнцем спускаясь в подземный мир. Огромный змей Апоп подстерегал солнечную ладью бога Атона, а Баст подстерегала самого Апопа. Прыжок — и когтистые лапы прижимали голову гигантского змея к скалам. Тьма бесновалась, божественная кошка выла, шипела и царапалась как демон. За это дали ей имя Мау — «громкая, назвавшая себя, вещая, видящая».

Пока Баст дралась с Апопом в священном месте, где сотворен был камень бен-бен, первый кусочек этого мира, солнце успевало проплыть дальше. На земле снова разгорался день.

Следующей ночью битва повторялась. Свет солнечной ладьи разливался по нижнему миру — Дуату, согревая по пути души умерших. Апоп, роняя капли черной дымящейся крови и яда, умирал с перебитым позвоночником, чтобы следующей ночью опять восстать и попытаться проглотить солнце.

Есть легенда, что после схватки Баст превращалась в женщину и проходила по своей спящей стране.

Вот она идет в длинном платье, насторожив треугольные кошачьи уши. Ее светящийся взгляд скользит по тростниковым хижинам, по прохладным оросительным каналам, по длинным скрипучим колодцам-шадуфам, по распаханным полям и огородам. В этом году высоко поднялись воды благословенного Нила, поля покрылись жирным илом, пропитались водой. Мудрые люди уже сейчас говорят, что год будет радостным, что взойдут на полях колосья, запрыгают по лугам телята, а люди не будут знать никакой нужды.

Зрачки Баст расширяются подобно полной луне. Когда снопы соберут и перетаскают чистое зерно в амбары, великая Баст-Мау будет охранять урожай. Множество хищных маленьких мау будут ей помогать. Работники плотно закроют нижние окна амбаров, откуда берут зерно, но мыши все равно просочатся внутрь. Великая Баст-Мау будет ловить мышей, великая Баст-Мау не побоится схватиться даже с рогатой гадюкой, яд которой убивает человека.

Баст охраняет спящий мир. Она отгоняет злых духов лиллу, кричащих в ночи вестников смерти, которые стонут на перекрестках. Она провожает человека сквозь границу, когда он идет в темноту после смерти. Мау бесстрашно показывает ему дорогу, ее глаза светятся в темноте. Ведь один глаз Баст — это серебряная луна, а второй — золотое солнце, ей ведомы все пути смертных и бессмертных.

Кошку, живущую в доме, египтяне почитали как воплощение доброй богини Баст. Ей наливали в миску свежего молока. Для нее выращивали в храмовых прудах скользких рыб без чешуи — чтобы великой маленькой Мау легче было их проглотить.

Когда кошка переходила дорогу, погонщик останавливал осла, а рабы опускали носилки вельможи на землю.

Да будет благословенна черная земля Кеми, где гуляет кошка с глазами бога! Урожай в этом году действительно хорош, мыши не смогли прорваться в зернохранилища, а значит, скоро в Бубастис поплывут легкие лодки и неповоротливые плоты. Весь Египет соберется на праздник урожая, праздник богини-кошки.

Поплывем и мы, вечер разогнал жару, звезды мерцают над головой, а лодка уже давно ждет нас у пристани.

Зверь лют

Ника не помнила, что было дальше, после того, как она нашла этого парня в подъезде.

Мама рассказала, что она сломя голову мчалась по улице, пока не врезалась в какого-то мужика. Вцепилась в него и все повторяла: «Он мертвый, ему нельзя позвонить!»

Мужик перепугался, рядом остановилась женщина, потом еще одна, ей вызвали «Скорую», увезли в больницу.

Но тот, кого она нашла, не умер.

Приехала полиция, врачи, полицейские пошли с обходом по квартирам. Оказалось, что пострадавший жил на другом конце их огромного старого дома.

В приемном покое ей вкололи успокоительное, но когда врач попытался расспросить ее, она разрыдалась, долго со всхлипами втягивая воздух. Нике сделали еще один укол, перепуганная мама повезла ее, полусонную, домой. На следующий день к ним пришли полицейские. Ника, запинаясь, рассказала, что нашла упавшего на площадке… а про лошадиный череп не сказала ничего.

Началось следствие. Пострадавший, молодой парень, лежал в коме. В руке у него нашли его собственную фотографию, черно-белый портрет. Зачем, почему — никто так и не понял.

Теперь Ника безвылазно сидела у себя в комнате, включив компьютер, надвинув огромные наушники, чтобы мама думала, будто она привычно слушает музыку и бродит по Интернету.

Иногда мама заглядывала в комнату. Ника ближе склонялась к экрану. Мама вздыхала и тихонько прикрывала дверь. А в наушниках стучала тяжелая тишина.

Было страшно.

Она не могла спать, есть, выходить на улицу — страшно было возвращаться в собственный подъезд. Поэтому она старалась не вылезать из дома. Но мама все-таки вытащила ее к школьному психологу. Там пришлось тыкать мышкой в цветные квадратики и рассматривать дурацкие кляксы на карточках.

— Что ты видишь тут, Вероника?

— Кошку, — буркнула она.

И на всех остальных картинках тоже упорно видела кошку. Черную кошку, сломанную кошку, перевернутую вверх ногами, разорванную пополам.

— Кошка. И это кошка. Кошачья башка, — хмуро повторяла Ника, прикусывая карандаш, который сам собой оказывался во рту.

Психолог отправила ее посидеть в соседней комнате отдыха, где стены были разрисованы деревьями, а в колонках щебетали птички. «Бешеные птички» — так прозвали комнату старшеклассники. Под деревьями неведомый добрый художник нарисовал семейку мухоморов, на ветках — пару резвящихся белок. Белки и мухоморы. Волшебный лес. Бешеные птички.

Полный релакс.

Ника с ненавистью покосилась на щебечущие колонки. Ей хотелось заткнуть уши, закрыть глаза, свернуться в клубочек. Ничего не видеть, не слышать, не знать.

Ей было страшно.

Потом мама с психологом долго не могли расстаться на пороге, мама тревожно кивала, а психолог все втолковывала что-то, косясь на Нику. Птички омерзительно щебетали, дебильные белочки резвились, хотелось разбить тут все… но надо было терпеть. По дороге к маршрутке мама все время спрашивала:

— Ну как ты? Как себя чувствуешь?

— Нормально.

— А тебе что-нибудь снится?

— Нет.

— Совсем ничего?

— Нет.

— А…

— Мама, поехали уже, — Ника дернула плечом. — Я домой хочу.

— Да-да, конечно. Ирина Леонидовна посоветовала пока, с недельку, не ходить в школу. Успокоительных попить. И еще к доктору, тоже к психологу…

— Ни к какому доктору больше не пойду, мам, отстань, извини, — отрезала Ника, обнимая саму себя за плечи. — У меня все нормально. Я просто перенервничала, правда. Мне надо как-то привыкнуть. Давай я просто дома посижу, а?

В школу ходить не надо — и на том спасибо. Ирина Леонидовна хоть и обитала там наедине с бешеными птичками, но польза, надо признаться, от нее была реальная.

* * *

«…И изыди того лета из реки крокодил — зверь лют; и пути затворил. И пожрал многих, а люди в ужасе молили бога, а после попрятались».

Были в давние времена, когда луна вниз головой ходила, а солнце под землей гуляло, у нас в Новгородской земле два князя-брата: Словен и Рус. Рус со своей дружиной пошел на Ладогу в Старую Русу княжить, а Словен поставил город на реке — Словенск Великий. Соседний с ним как раз и стал Новый Город. Сестра у них еще была — Ильмеря, а некоторые и по-другому называют — Марья, Лебедь Белая.

Родился у Словена тогда сын, да не простой сын — волшебный. Заговорил еще в колыбели, а потом отдали его ведунам-волхвам премудрости колдовской учиться.

А и первой мудрости учиться —

Обернуться-то ясным соколом,

Ко другой-то мудрости учиться —

Обернуться-то серым волком,

Ко третьей-то мудрости учиться —

Обернуться-то туром — золотыя рога.

Хорошо учился Волх-княжич, да только норов у него был дикий, кромешный. Бегал он ночью по лесам вместе со своим братом, который, бают, тоже умел волком перекидываться. Может, и самому Хорсу великому в небе путь перерыскивали серые братья, то нам неведомо. Брат его, Ур, любил лес, Волх любил воду: неспешные реки, да темные озера, да болота бескрайние.

Долго ли, скоро ли, а вырос княжич, выросла и его дружина. Затворил теперь уже князь Волх путь по реке, велел со всех купцов проезжающих дань брать. Причалы построил, пристани, торг открыл, податью соседей лесных обложил.

Жить при нем стали богато. Земли на севере тощие, но при Волхе ячмень стеной вставал, лен вырастал чуть ли не выше сосен.

Только опасались его люди. Вроде и красив князь — сам невысокий, статный, ликом белый, глазом черный. Волосы у него ниже пояса, цвета огненного, в косу их вязал. Да только все в нем не так, не по обычаю, не по-людски. И лицом слишком бел, будто нежить, и глазами слишком жарок. Глянет — как головней горящей ткнет. На то он и Волх — мудреный, странный, ведун. Не брал он себе жены-красавицы, а все читал древние книги гадательные, кувшины с древними чертами и резами собирал, камни, покрытые рисунками и знаками ведовскими. А еще была у него забава — красками на досках людей рисовать. Вот того народ пуще всего боялся, потому как шел слух: кого напишет Черный Волх на доске, тот непременно вскорости в лесу пропадет. Ладно бы просто помирали… А то без следа пропадали люди, не было им ни памяти, ни погребения. Говорили, что тот, кого князь нарисует, встает ночью с постели, сам уходит в болото, будто зовет его кто из глубины трясины. А навстречу выплывают крокодилы, звери лютые, да и рвут на куски. Боялись Волха с его писаницами, ох как боялись.

И вот как-то в день Ильи-пророка, а по старому — громовика-Перуна, объявил князь, что сам себя принесет в жертву реке Мутной, чтоб вовек процветала земля новгородская.

Дело неслыханное.

Люди толпами повалили на берег, дружина вышла в дорогих доспехах, князь на черном коне проехал, косы распустил, волосы его разметались по ветру, точно змеи-огневки.

И взошел он в реку, и видели многие, как поднялась навстречу водяная дева, обняла князя за шею — да и ушла с ним под воду. Оттого плеснула волна великая, а потом уже тело мертвого князя всплыло. Большая тут случилась замятня. Кто на колени повалился, кто вопил в голос, кто от страха немой стоял. Собаки завыли, кони вздыбились.

Тело князя, будто на невидимых руках, поплыло против течения, дружина следом на конях двинулась, а народ по берегу повалил. И плыло тело долго, а потом само собой пристало к берегу.

Тут зарыдали не только бабы, но все люди, потому как диво невиданное случилось, какого не было еще в нашей земле отродясь.

Похоронили князя по старинному обряду: поставили на кострище ладью боевую, вокруг понатыкали краду-ограду из хвороста и соломы. А внутри принесли ему жертвы: любимого черного коня, да черного пса, да черного петуха, да, страшное дело, парня и девицу.

Потом полили все маслом горючим, медом стоялым, вином греческим, смолой ароматной — и подожгли, так что зарево встало выше леса. А сверху насыпали курган огромный, телом похожий на лежащего ящера.

И была в ту ночь гроза страшная, волновалась Мутная, обрывала лодки, сносила причалы. А молнии одна за другой били в столб с головой ящера, поставленный на вершине кургана, так что княжеские вороненые доспехи, на столбе висящие, оплавились и потекли. Но выстоял столб, а земля вокруг кургана просела, и ворвалась в пролом Мутная, как будто обнимая курган.

Тут уж все люди поняли, что стал их князь Хозяином реки и всех болот окрестных, мужем водяницы.

С тех пор на том островке в жертву Волхву приносят черных петухов, да и реку теперь зовут не Мутная, а Волхов. Успокоилась душа водяного князя, да, сказывают, сынок его, Юж, Змеиный Царевич, нет-нет да показывается на том островке. Видом совсем как человек — высокий, стройный, в плаще длинном с капюшоном… И голос у него тихий, вкрадчивый. А как откинет капюшон — вместо головы лошадиный череп.

А звери крокодилы с той поры нет-нет да и губят людей в болотах новгородских.

* * *

Дома идея с походом к светилу психологии тихо умерла сама собой. Ника слышала, как мама на кухне секретничает по мобильнику с тетей Верой:

— Да, сидит дома пока… У меня у самой шок, до сих пор не укладывается… в нашем подъезде… да-да… жуткая история. Представляешь, сжимал в руке свою фотографию. А никто не знает пока, следствие… нет, в себя не приходил. Да тут бы уже весь дом говорил… Вероника переживает, я же вижу… молчит… депрессивное состояние… психолог… тест Люшера… такой стресс, ты не представляешь! Тут и взрослый… Заходи, конечно… ну давай, жду.

Ника налила себе воды, тихонько испарилась обратно.

Натянула наушники — и все повторилось: серый дождливый день, призрачный потолок с тенями от тополей, диван, тихо гудящий компьютер, зашторенное окно, свет настольной лампы… Так она сидела уже три дня. Мама только молча вздыхала, да тетя Вера напрасно пыталась расшевелить ее: «Ну чего ты, Вероничка, это, конечно, ужасно, но это же не ты, в конце концов, упала с лестницы».

На один миг ей захотелось все рассказать тете Вере. Упавшего парня в подъезде действительно можно было забыть, а вот как забыть говорящий лошадиный череп?

Она представила, как тетя с мамой на нее смотрят, а потом незаметно вызывают «Скорую», и мама шепчет в трубку: «Приезжайте, моя дочь сошла с ума…»

Нет, надо молчать.

Но чем больше она молчала, тем страшней становилось. Сам воздух душил, словно горящая резина. Давило, жгло изнутри.

Ника перестала открывать свою страницу «ВКонтакте», слушать музыку, отвечать на звонки.

Джучи все время колготился рядом, терся о коленки, заглядывал в лицо, ходил за ней, спал под боком. Она и засыпала-то только потому, что чувствовала рядом его теплый бок. Джучи берег ее изо всех своих кошачьих сил.

Медленно, как жвачка, потянулись дни без школы. В пятницу она решила, что так дальше нельзя.

Мама была на работе.

Ника медленно отложила наушники, выключила комп. Натянула кеды. Кот сунулся под ноги, обрадованный, что наконец-то пойдет гулять. Ключи в карман, мобильник в другой… она постояла чуть-чуть перед входной дверью и быстро выскочила в коридор.

Внизу жарили блины, лестница пропахла подгоревшим маслом. Ника сразу повернула наверх, вдоль обшарпанной стенки, как можно дальше от перил. Джучи следовал за ней серой тенью. Площадка, поворот, три длинных шага через три ступеньки… она взлетела на чердак — и вот тут ее догнал страх. Он мчался за ней по лестнице, чуть отставая в дымном чаду, обжигал затылок. Сердце прыгало.

Она рванулась к лесенке, не глядя по сторонам, глотая чердачную пыль. С треском шарахнулись с дороги голуби, и, уже почти падая от ужаса, она скользнула по ступенькам — вверх, вверх, вверх!

Небо всеми ветрами дохнуло ей в лицо.

Ника вырвалась из темного логова чердака. На миг показалось, что черная дыра сейчас схватит за ногу… Она, толкнула на место дверь, отвернулась и повернула к своему любимому месту.

Теперь у нее был ветер — и свобода.

* * *

Наверху страх ушел.

Ника постояла, глядя на город. Вечер только начинался. Поток машин огибал квартал, гудел точно шмелиное гнездо. Гул прорезали тонкие крики детей, резкие сигналы, грохот трамвая, порой даже обрывки фраз — ветер закидывал их наверх, перемешивал в своем болтливом миксере.

Ника устроилась на любимом месте и стала смотреть на закат. Джучи примостился рядом. Она почесывала его между ушей.

— Пока солнце не сядет, никуда не пойдем, да? Будем тут, да?

Здесь она чувствовала себя дома. Спокойно. Безопасно.

За каждым окном — люди, на каждом этаже — люди, в каждой машине — люди, люди, люди. Все торопятся, деловито поглядывают кругом, болтают, сворачивают в магазины, в кафе. Вечная движуха. Наверняка кто-то и умирает. Аварии, инфаркты, несчастные случаи… В конце концов, ну что такого? Ну, видела. Это ж не значит, что теперь везде, на каждом углу… Чего бояться? От кого прятаться? Она же не сумасшедшая, в конце концов.

За спиной громко треснула жесть.

Ника окаменела.

Город будто прыгнул в лицо — и сразу, мгновенной вспышкой, перед глазами мелькнула черная фигура в капюшоне, вывернутая рука со скрюченными пальцами, масляная лужа, которая все быстрее и быстрее ползла к ее кедам… «Не смотри, не оборачивайся!» — отчаянно полыхнуло внутри, и она немедленно обернулась.

Рядом стоял незнакомый парень. Возле вентиляции. В синих джинсах и белой футболке. Ветер трепал его белобрысую челку.

Джучи тоже обернулся, у Ники по спине побежали мурашки.

— Привет, — кивнул незнакомец.

— Ты что, идиот?! Чего уставился? Вали давай! — рявкнула Ника в ответ. От страха, конечно же от страха. Как же она испугалась! Коленки противно подрагивали и подгибались, майка липла к спине.

— А ты со всеми так здороваешься? — удивился тот.

— А что ты крадешься, как… Ты вообще кто? Чего надо? Чего делаешь тут?

— Я тут стою. С девчонкой красивой разговариваю.

Ветер опять забросил челку ему в глаза.

— Тут вообще-то мое место, — угрюмо отчеканила Ника.

— Купила, что ли, внучка олигарха? Частное владение?

— Не твое дело. Может, и купила. Вали!

С каждой собственной хамской репликой Ника раздражалась все сильней. Крыша, если честно, была ничья, сиди кто хочешь…

Нет уж, дудки — это была ее крыша! Ее город, ее ветер, ее рогатые антенны, ее серебряная жестяная чешуя, ее красноватое солнце, ее кошачья луна. Что тут делает этот белобрысый перец? Зачем нарисовался? И… как его прогнать? Ведь не драться же?

А сам этот гад, увы, не торопился проваливать прочь.

Ника попыталась прожечь его взглядом, но попался огнеупорный.

Гад усмехнулся.

Демонстративно, из-под ладони, прищурился на солнце, шагнул ко второму кирпичному дымоходу и непринужденно уселся рядом.

— Эй, эй! — запаниковала Ника. — Ты чего тут… ты сидеть, что ли, тут собрался?

— Могу станцевать, — небрежно отозвался незнакомец. — Но только после нежных и горячих просьб.

И замолчал, принц датский… вольно вытянув ноги в синих потрепанных джинсах. И в кедах. Он был точно в таких же кедах, как она.

Нет, ну что за наглость?!

Кеды, понимаете ли! На ее крыше!

Ника обожала кеды.

Оставалось делать вид, будто она тут абсолютно одна. Через две минуты абсолюта Ника нервно почесала нос, через три — коленку, через пять невыносимо зачесалось все.

Вражеские ноги независимо торчали рядом.

Крыша больше не принадлежала ей.

Ее захватили.

«Может, подойти — и в лобешник ему? А вдруг ответит? А, плевать! Вот прямо сейчас встану и врежу…»

Ей ужасно мешала собственная растянутая выцветшая рубашка. Выбежала-то она в домашней — боевой и потрепанной. И коленка, как назло, торчала наружу из джинсов — поцарапанная, угловатая, никакой в ней загадки, одна бледность. Ника торопливо поджала ноги и осторожно покосилась на захватчика.

— Какие у вас милые дырочки на коленях, — улыбнулся тот. — Зачем вы их прячете? Оставьте.

«Убью! — решила Ника. — Задушу… Или все-таки в лоб?» — она развернулась к врагу.

— Я тебя тут уже давно наблюдаю, — таинственно понижая голос, сообщил белобрысый. — Ты тут все время сидишь с котом на моей крыше. А неделю назад пропала. Вот решил познакомиться на всякий пожарный, вдруг опять пропадешь. Тебя как зовут?

— Это моя крыша!!! — взвыла Ника. — Врешь, никого тут, кроме меня, никогда не было! Я бы заметила… А ты… трепло ты, понял! И давай двигай отсюда, пока не получил, шевели масленками!

Гад неторопливо поднялся, показал крупные белые зубы, прям лопаты, хоть могилу ими копай.

— Спорим, я тут был?

— Спорим! — прошипела Ника.

Они замерли нос к носу. Он был выше и вообще лось: длинные ноги, плечи. А она, небось, лохматая, как готичный утконос. Ну и плевать! Было бы перед кем.

Парень сделал приглашающий жест рукой: «Пожалуйста…» — и двинул вперед. Ника, возмущенно сопя, потянулась следом.

Они подошли к высокой кирпичной будке непонятного назначения, смахивающей на домик для Карлсона, только без окон. Технический бункер? Или пристройка скончавшегося лифта? Или пересадочный скворечник для ангелов?

Слишком высокая, чтобы на нее можно было залезть, без намеков на лестницу, с одной намертво заколоченной дверью. Боком это архитектурное излишество прижималось к самому краю крыши. Вот туда незнакомец и завернул. И остановился на углу, где начинался узкий — с метр — карниз.

— Ты ведь никогда сюда не лазила? Конечно нет. А тут, между прочим, лесенка есть.

Он откинул челку, прижался всем телом к стене и сделал первый скользящий шаг по карнизу.

— Придурок, куда?! — крикнула Ника, но парень уже скрылся из виду. Она замешкалась, потопталась на месте, потом заглянула за кирпичный угол.

Никого на карнизе не было.

* * *

Сердце грохнуло тяжело и страшно, как пушка на Петропавловке.

— Я тут, — раздалось насмешливо сверху. — Лезь давай, я тебе руку подам. Или боишься?

Сердце опять грохнуло, и второй выстрел был тяжелее первого. Как будто отмечал высадку марсиан.

Ника покосилась вверх. Дальше по карнизу в резкой синей тени чернела узкая лесенка, даже не лесенка, а ряд ржавых скобок, вбитых в кирпичи. Рядом тянулся железный хлипкий прут-перильце.

Какой идиот прилепил лесенку над узким карнизом, известно только тараканам в его голове. Да еще, вероятно, писателю Достоевскому — он хорошо разбирался в питерских идиотах.

Выглядела лесенка страшно. И лезть туда было страшно.

— Боишься, да? Погоди, я сейчас вернусь.

Он говорил без насмешки, просто обозначал — ну боишься, бывает.

Конечно, она боялась. Чего уж тут скрывать. Боялась. Очень.

— Стой! Я залезу.

Ника потрогала кирпичи:

— Ничего я не боюсь. Сейчас поднимусь, жди.

Под косыми вечерними лучами кирпичи с этой стороны нагрелись. Она ясно видела глубокие щели между ними. А вдруг там живут маленькие кирпичные человечки? Внутри оранжевых теплых шершавинок?

Она прижалась грудью к стенке, зажмурилась и очень-очень медленно пошла по карнизу.

Сразу за углом кирпичи похолодели, их накрыла вечерняя тень, кирпичная зима.

Ника вела ладонью по стене — вот еще лето, пахнущее старой известкой… А к кирпичным человечкам небось прилетают божьи коровки и приносят синее молоко… Вот угол — тупой, сглаженный ветром и временем… а вот уже первая скобка.

Теперь надо вверх.

Она открыла глаза, мельком глянула. Карниз тут расширялся, но все равно казалось, будто провал начинается прямо у нее под ногами.

Мамочка, как высоко!

Так. Главное — смотреть, куда ставишь ногу.

Только туда.

— Не бойся, не шатаются, — подбодрили сверху. — Или вернешься?

— Сиди на попе ровно, жди, — дрожащим голосом ответила она.

Возвращаться было еще страшнее.

Господи, сколько ж можно попадаться на «слабо»?! Почему она лезет, готовая разбиться, но доказать — не слабо, не слабо, не слабо!

От злости она одолела сразу шесть скобок. И замерла на седьмой. Коварный ветер подкрался и тряхнул ее холодной лапищей. В уши ворвался рев машин с улицы, гудки и звонкий голос с детского городка, считающий:

— Эни-бени, рики-таки, турбо-урбо-сентебряки! Эус-беус, детский бес, в теле девочки воскрес!

Крыши и кошки

Девочка моя, я могу рассказать тебе гораздо больше.

В книгах все перепутано, а память у меня зарывается глубже, чем слабые корешки этого города. Ты знаешь, что самое главное? Самое главное — узнать, кто ты. А потом помнить об этом. Потому что первое, что у тебя отнимут, — это память. Никогда не отдавай ее сама.

Посмотри вокруг — целый город без памяти. Тут есть музеи и библиотеки, хранилища ветхих листочков, мыслей, вещей. Но вот мимо торопятся, едут, грохочут в железных коробках — разве они что-нибудь помнят о себе?

Люди прогрызли ход под рекой, люди пустили туда гремучего змея, чтобы он таскал их в своем брюхе… но они ничего, совсем ничего не помнят о себе.

Я забираю их память и превращаю ее в черную воду. В нефть. В уголь. В дымящиеся торфяники. В летящий с черного неба снег. Красная-красная кровь через час уже просто земля — ты ведь и сама это знаешь, верно?

Через два — на ней цветы и трава.

Через три — она снова жива.

Но не вся, нет, не вся…

Часть остается. Она чернеет и копится под землей. Она булькает в болотах и медленно сгущается в темноте. А потом я превращаю ее в снег. На нашей с тобой земле очень много снега, девочка. Снег — это старая, поседевшая, белая кровь.

Очень много крови, нефти и снега.

С людьми мне легко, взамен они просят только денег, денег, денег. Разве бумажками можно засыпать дырку в душе? Но я даю. Я всегда даю людям то, что они просят.

В болотах ведь издавна топили врагов, колдунов, вождей и предателей. Тех, кого боялись. Вождей и колдунов-чужестранцев, которых брали в плен и страшились убить сами, чтобы не навлечь на себя гнев чужих богов. Им протыкали руки ореховыми прутьями — и гибкие прутья орешника змеились, как мои волосы. Их душили кожаными ремнями — и ремни в руках душителей оживали и превращались в змей. Их живыми бросали в красный рот земли.

В мой рот.

Я пожирал их.

Я прятал их на века, на тысячелетия.

Ведь люди хотели именно этого — отправить своих врагов туда, откуда не возвращаются. Я прятал их, а взамен забирал только память и лица.

Ко мне приносили самоубийц и погибших от укусов змей, умерших от черной немочи, от корчи, от пятнистой лихорадки. Всех умерших странной смертью, всех непогребенных.

Возле селений, на кладбищах, люди зарывали только своих домашних мертвецов, а беспокойных отправляли ко мне. Они громко просили, чтобы я опутал их по рукам и ногам, стянул их змеиными кольцами и никогда не отпускал наверх. Они кропили мою черную воду кровью птиц, полагая, что мне приятно будет получить такой небесный подарок.

Я забирал мертвых, я расчесывал им волосы, я высасывал из их ран яд вместе со сгустками крови. Я забирал у них только память и лица.

Ко мне приводили красивых девушек, с косами длинными, точно змеи. Их кормили кашей из первых зерен. Их поили молодым медом. Их приводили весной при свете луны и кровью рисовали у них на щеках спирали. А потом бросали в мой красный рот.

Некоторые девушки совсем не боялись меня, они сами прыгали в воду.

Таким я оставлял и лица, и память. Они превращались в моих жен, в моих дочерей, в прекрасных дев с гусиными лапами, в змей с лебедиными крыльями.

Я помню вкус птичьей и человечьей крови, девочка моя, я помню каждую утопленницу в своем царстве.

А когда люди забыли имя моего брата-волка, они стали дарить мне коней. Каждый мельник лунной ночью топил под мельничным колесом лошадиную голову. Каждое село вывозило лошадь с заплетенной гривой на середину моего озера в дырявой лодке.

Представляешь, сколько у меня лошадей?

Мне иногда кажется, что я сам превращаюсь в коня… в черного коня, или в черную птицу, или в черный дождь, который сейчас трогает твое окно.

Ты ведь еще не спишь, верно? И город твой все еще не спит. Бегают по улицам маленькие человечки, дождь трогает их холодными губами.

Странные вы человечки, легкие, как одуванчики, торопливые, как муравьи. Жметесь в больших городах, потому что боитесь жить в одиночестве. Раньше человечки жили в лесу, а перед своей деревней ставили деревню своих мертвых. Жальник, если по-старому. Покойников тогда не прятали в землю, а мастерили для них домовины на столбах. А еще раньше мертвецов хоронили в жилой комнате под полом, рядышком, чтобы духи их всегда находились рядом.

Мертвые и живые — один народ, хорошо им слушать голоса друг друга.

А теперь вы прячете смерть подальше, красные человечки из кирпичного муравейника.

Разве вы не приносите жертвы своему городу? Он убивает вас машинами, одиночеством, руками убийц. И что? Разве можете вы отказаться хотя бы от одной машинки?

— А как же бедные жертвы? — шепчу я вам. — Ведь сотня погибнет в этом месяце и тысяча — в следующем…

Но кого это трогает?

Вы вдоволь кормите своих железных волков человеческим мясом с костями.

Я всего лишь выполняю то, о чем меня просят, девочка моя.

Да, я вижу твой город другим. Я вижу мертвых вперемешку с живыми. Я вижу тех, кто умрет в этом году, и тех, кто уже умер в прошлом. И сто лет назад, и двести. Смешно, до чего мало живых на улицах, набитых мертвецами. У тех, кто скоро погибнет, в волосах путаются пряди тумана, они шипят, когда я прохожу мимо. Я вижу ржавые тени войны, пожары и развалины, боль и гнев.

Я вижу леса, еще не срубленные, темные, дремучие. Тысячи лет росли здесь деревья, а под ними текли черные подземные воды. Деревья срубили, но корни их до сих пор шевелятся в земле, неизжитая жизнь тлеет в них, жизнь, которая не успела ни в кого превратиться.

Когда я иду по улице, я вижу не только дома, кафешки и магазины. Я вижу мертвого старика с мертвой собакой в подворотне — он забыл всю свою жизнь, но помнит, что надо непременно выйти с Мавриком. Маврик помнит больше, он жалеет своего хозяина и тихонько проводит с ним вечность.

Я вижу мертвецов на скамейках. Я слизываю кровь с каждой бритвы, с каждого отброшенного ножа.

А больницы? Я вижу в них демонов боли, они пухнут, мечутся, кричат, раздирая рты. Люди просят, умоляют — жизни, здоровья, прекращения страданий, легкой смерти… А я всегда прихожу, когда меня зовут.

У меня вечно просят здоровья и богатства, моя девочка. В прежние времена я вызывал на землю дождь, он змеился, как мои волосы. Я поил посевы, хранил семена, берег корни. Я брал себе десяток жизней, но сохранял тысячи. Люди шли ко мне радостно, зная, что их жертва, огненное зерно, прорастет потом в детях.

А теперь равновесие нарушено.

Я только помогаю его восстановить. Я протягиваю когтистую лапу и стираю лица тем, кто устал.

Сколько их срывается с крыш, блуждает в ледяных снах, умирает от разрыва сердца?

Их тела лежат внизу как расколотые яблоки.

Над ними тает серебристый дымок — белые семечки, черные сгустки, красные лужи…

Лети-лети, человечек —

Головой считай овечек,

Лети-лети, муравей…

* * *

Проклятая скобка.

Качается.

За спиной — все семь этажей, и ветер толкает в бок — лети, лети же!

— Эни-бени, рики-таки, турбо-урбо-сентебряки, — неслось снизу, — Эус-деус космодеус… Бац!

Сколько раз она стояла на краю крыши? Сколько раз ловила ветер в лицо? В нем путались невесомые шаги кошек, взлет голубиной стаи, шуршание тысячи смятых бумажек, дребезг стекла.

Тогда она не боялась.

А теперь…

Она глянула через плечо.

Далеко внизу шевелились верхушки тополей. Темная листва сверкала серебряной изнанкой, в просвете махала рукавами, металась белая одинокая рубашка на веревке.

Кто сейчас в Питере сушит белье на веревке?

Тополя сомкнулись — и навалившаяся тень скрыла белые рукава.

А что, если она сейчас разожмет руки?

И полетит, махая белыми рукавами?

А внизу будут кружиться разноцветные машинки, крошечные ларьки и человечки. И ветер помчится рядом, визжа от восторга, как молодой пес, которому наконец-то бросили палку. А потом у нее будет такая же изломанная рука, и черная кровь брызнет на асфальт, и Черный в черном плаще встанет над ней, и лошадиный череп…

Тут сила неведомая потащила ее вверх. Запястье сжала чужая рука. Ветер ворвался в открытый рот, волосы хлестнули по лицу. Через миг она уже вползала на пахнущую гудроном площадку.

— Это все ветер, ветер…

Ника судорожно всхлипнула, прячась за спасительной завесой волос. Ей было стыдно. А белобрысый тактично отвернулся. Что было делать? Ника кое-как вытерла футболкой мокрые щеки.

— Вон где ты обычно сидишь, — показал он, когда она успокоилась и села с ним рядом. Правда, отсюда отлично просматривался ее любимый угол, почти неузнаваемый сверху.

— Я на тебя давно любуюсь, как ты ходишь со зверем своим. А во-он там, видишь? За два дома отсюда — кирпичная труба и две антенны? Там тоже парень любит на крыше сидеть. А больше никого. Я тут давно все облазил. Тут целый квартал по верхам пройти можно. Только прыгать надо в двух местах. А можно и по чердакам, я ходил.

Ника молчала. Получается, ее крыша — действительно его. А она думала — полное одиночество, только она и город… тьфу.

— Тебя не было давно, а тут смотрю — сидишь. Вот решил познакомиться. Ты любишь крыши и кошек — я люблю крыши и кошек. Годится для начала. Тебя как зовут?

— Ника.

— Меня — Лев. А кота?

— Ох, где он?

— Да вон он внизу, не волнуйся. Посмотрел, как мы тут, все ли в порядке, и пошел себе. Коты всегда независимые, у них своя реальность, кошачья. Там дырки прогрызены во все четыре измерения. Как его зовут-то?

— Джучи, Жулик по-домашнему. А ты правда давно на меня отсюда смотришь?

— Да. Я к тебе привык. Я как будто в компании сидел, понимаешь? Как будто ты тоже знала, что я здесь, просто молчала.

— А-а-а…

(…вот черт, где мое маленькое черное платье?)

Вслух же спросила:

— А ты тоже в нашем доме живешь? С какой стороны?

Старый дом простирался сразу на восемь сторон. Он был сложным, запутанным, с двумя дворами и ломаной системой крыш-переходов.

Где-то в дальнем конце двора части старого дома перетекали друг в друга, сцеплялись кирпичами, черными зубцами лестниц. Его подворотни были темны, как пасть крокодила, а двери, застегнутые на железные кнопки домофонов, надменны, тяжелы и подозрительны.

— Я, вообще-то, далеко отсюда.

— А чего сюда ходишь? Своего неба мало?

— А нравится туда-сюда бродить. Тут весь квартал можно поверху пройти. Даже прыгать особо не надо, чердаками.

— Ты — паркурщик?

— Не, я сам по себе. Просто нравится наверху. Это моя любимая крыша.

Ника покосилась с уважением. Странный парень… и симпатичный, если честно. А Лев смотрел поверх крыш, глаза у него холодно отсвечивали светло-голубым, как порой бывает у волков или хаски.

* * *

Большой город создан вовсе не из машин и домов. Большой город создан из людей и одиночества.

Город обещает счастье, любовь, квартиру, отдых у моря, светлое будущее… а сам заталкивает в человека, как в бутылку, черные монетки одиночества.

Когда они подберутся к горлышку — человек умрет.

От тяжести внутри.

От темноты.

Старик примостился на стуле у окошка. Он глядел на двор. Все важные дела в его жизни кончились. Была школа, первая любовь, выпускной, армия, работа… были свидания, свадьба, коммуналка в старом большом доме, сын, отдельная квартира… опять работа, дачка, огород, варенье из крыжовника… перестройка, пенсия, смерть жены… кот Василий, новый супермаркет на углу, поездки на кладбище, телевизор, темные вечера.

Сын часто звонил, конечно. Звонил.

Старик покосился на мобильник с большими кнопками, что пристроился рядом на подоконнике.

Вот раньше был у него телефон… Желтый, с большим диском, с черными цифрами. Диск щелкал и крутился, когда он набирал номер, трубка была весомой, удобной. А эта чирикалка — непонятно что.

Телевизор на холодильнике молчал. Триста тридцать три канала, а смотреть нечего.

— Давай, Васька, чай пить.

Васька не отозвался. Уже, считай, май на дворе. Гуляет, морда полосатая, песни орет. Прилечь, что ли?

Старик попил чайку, шелестя газетой, потом принял свои лекарства, прикорнул на диванчике не раздеваясь, укрылся пледом. Приснилась ему дача, пять яблонь за будкой, белые летящие лепестки и его Дашка в какой-то льняной длинной хламиде, босиком, руки по локоть в земле, видать, только с грядок, зовущая весело с крыльца:

«Але-о-ошка! Где ты бродишь, старый хрыч, сколько можно ждать-то? Пироги готовы, футбол твой начнется вот-вот. Да и наши все туточки, тебя только и ждем».

Он потянулся к ней, но тут же остановился, махнул рукой:

«Сына, погоди, провожу. Как он без меня-то, а?»

Дашка засмеялась, показывая белые зубы, а с яблони слетела хищная полосатая оса, закружилась, жужжа, над ухом…

Он сел, схватил разрывающийся телефон. Сын, наверно, припозднился, вот и названивает. Сколько натикало-то? Темно за окном — дождь, что ли?

Номер был незнакомый.

Какая-то женщина усталым голосом долго втолковывала про аварию, он слушал, кивал, пристраивал трубку получше, а сердце обжигало: сын! сын!

— Куда, куда ехать?! — зачастил он в трубку и долго не мог понять, что не надо ехать, что его все равно не пустят сейчас в реанимацию, завтра, пишите адрес, завтра, нужны документы, страховка…

Женщина терпеливо повторяла все по нескольку раз — видать, привыкла к непонятливым родственникам. Он нашарил карандаш, стал писать, грифель сломался… Схватил ручку, очки… прыгающими буквами накорябал адрес прямо на газете, телефон приемного покоя, что везти…

— Завтра, вы меня поняли? Состояние тяжелое, но стабильное. Приезжайте завтра.

Посидел, раскачиваясь на стуле, глядя в никуда.

Спохватился, заметался по квартире, собирая нужное в пакет.

«Дашке-то как сказать?» — мелькнула мысль, а потом он вспомнил, что Дашка его давно умерла. Прилег опять на диван, силы кончились.

И в полусне одна только мысль рвалась наружу:

«Сын, сыночек! Как же так, за что? Только бы выжил, выздоровел… что угодно, квартиру продам, операцию любую — только б жил».

Старик спал, а к окну с той стороны прижалось белое лицо с темными дырами вместо глаз. По плечам существа струились длинные рыжие волосы. Оно приникло к стеклу всем телом, прислушиваясь, потом осторожно толкнуло форточку. Та отворилась.

Рыжеволосая гибко протиснулась внутрь, невесомо протанцевала по подоконнику, спрыгнула в комнату, принюхалась… Встала над спящим стариком. Улыбнулась, показав белые треугольные зубы. Длинные рыжие пряди коснулись человека и зазмеились, заползая в уши, в рот, в ноздри, оплетая шею и запястья.

А старик в это время шел по черному коридору сна. Под ногами чуть скрипели и проседали доски.

Впереди светилась стеклянная дверь, изнутри покрытая морозным инеем. Он взялся за железную ручку, дернулся от обжигающего холода, робко вошел в огромную сумрачную комнату, заставленную тяжелой мебелью.

Высокий мужчина в плаще с накинутым капюшоном ждал его у окна. Слушал дождь.

— Вот… сыночек у меня. Единственный, — пробормотал старик. — Авария, говорят. В реанимации он. Стабильное, но тяжелое…

Черный медленно уронил, не оборачиваясь:

— Я собираю портреты, мой дорогой гость… Портреты и память. У тебя должна быть очень длинная жизнь, долгая память. Это хорошо.

Старик всхлипнул, руки задрожали сильней, показалось, что Васька отчаянно мяучит под дверью, он застонал во сне… но потом покосился на Черного и кивнул:

— Сыночек у меня, Егор, Егорушка… квартиру продам… все, что хотите.

Черный обернулся, протянул руку с когтями и нежно погладил старика по заросшей серой щетиной мокрой от слез щеке.

Кот Васька выгнул спину, зашипел с ненавистью. Тварь с рыжими волосами впереди него перепрыгнула с карниза на балкон. Обернулась перед прыжком, в глазницах полыхнули красные искры. Кот прыгнул следом, но рыжие волосы метнулись навстречу как змеи, хлестнули в полете. Кот мучительно выгнулся, цепляясь за перила когтистыми лапами, но сорвался и полетел вниз, переворачиваясь. Упав на землю, он вытянулся, будто все еще парил над невидимой пропастью.

А рыжеволосая, проводив взглядом кота, толкнула балконную дверь, высунулась в больничный коридор. Горела лампа на посту, медсестра спала, опустив голову на стол. Рыжая скользнула по стенке, отыскала нужную дверь, принюхалась, мягко просочилась внутрь. В одиночной палате размеренно дышал подключенный к дыхательному аппарату парень, недавно поступивший после аварии. Из капельницы, подведенной к его руке, медленно сочилось лекарство.

Тварь улыбнулась, разглядывая беспомощного человека. Широкий рот ее был перемазан в земле и запекшейся крови.

Рыжие волосы сами собой зашевелились и поползли, подбираясь к шее раненого.

Но тут на окна легла тяжелая темная тень. Рыжая вздыбилась и попятилась к выходу. Золотой свет, блеснувший в черных стеклах, жег ей кожу. За окном заворчали. Рыжая отпрыгнула, метнулась прочь, растворилась в сумраке коридора.

Парень в палате, казалось, задышал ровнее.

Умирающий кот на газоне задрожал и затих. Глаза его еще светились расплавленным золотом.

* * *

Иногда жизнь меняется так быстро, будто кто-то щелкнул пультом — и вместо одного фильма начался совсем другой. Актеры те же, лица знакомы, но вместо моря дыбятся горы, вместо погони — любовь, а в чашке вместо кофе плещется молоко.

С крыши Ника вернулась в другой фильм.

Лев проводил ее до двери. Ей было горячо и весело. Неужели это она бежала тут на полусогнутых пару часов назад, неужели она вздрагивала от страха, оттого, что сзади мерещилось чужое холодное дыхание? Теперь ее пугала только собственная неловкость.

Они еще постояли у окна на площадке, болтая о пустяках.

Все было странно, непривычно, удивительно. Волшебно.

Дома она первым делом набрала Тишку.

— О, наконец-то! Я думала, ты уже померла.

— Я померла, — Нике хотелось расцеловать телефон. — С тобой говорит привидение.

— Сорри, тут мои вернулись, могу только писать, выходи в скайп, — торопливо шепнула подруга.

Ника включила комп:

«Привет, я тут».

«Ты выздоровела?»

«Я воскресла».

«Ого! С чего бы?»

Как объяснить?

«Я только что встретила на крыше парня».

Ну, встретила парня. Пусть даже и на крыше. Встреть она там Сашку из своего родного класса или Мишку из параллельного — ну и что? А тут…

«Не знаю, с чего начать! Он необыкновенный».

«Бэтмен, что ли?»

Ника засмеялась.

Вспомнила свой страх, ветер на крыше, изумление, неловкость, грусть, волшебство.

«Эльф сказал, что любит кошек».

Ну как передать Тишке, что в этом коротком — «я тоже люблю крыши и кошек» — целый новый мир? Теплая спина Джучи под рукой, и закат, и стук собственного сердца, и свет в окне напротив, и блеск черных луж внизу, и опять его глаза в сумерках…

И как же хочется увидеть его еще раз!

«Он обещал мне позвонить. Его зовут Лев».

И еще:

«Он сумасшедший».

Подумала и дописала:

«И я тоже!»

Тишка торопливо свернула скайп, выключила комп, но последние строчки светились у нее перед глазами. С подругой в последнее время творилось что-то странное. Сначала она нашла в подъезде разбившегося парня, жертву несчастного случая. Потом вообще пропала из школы. Невнятно объяснила, что ходила к психологу и в полицию — все из-за того случая, а после заболела. Пропала из Сети. Тишка тревожилась, но Ника написала эсэмэску, что совсем расклеилась, не хочет даже комп включать. Валяется, мол, в постели целыми днями.

А теперь этот звонок, крыша, какой-то Лев…

Тишка поняла, что улыбается. И пока убирала учебники со стола, чистила зубы, устраивалась под одеялом — продолжала улыбаться.

Сумасшедшие…

Неужели у нее никогда не будет ничего похожего? Неужели она обречена сидеть дома, в уютной клетке? Неужели у нее будут только уроки, упражнения, занятия и конкурсы?

Сквозь радость за Нику неожиданно пробилась такая острая обида, что Тишка тихонько заплакала. А потом вдруг полыхнула злость. Ей хотелось встать и разбить молотком черное пианино в большой комнате, сжечь, к чертям, этот музыкальный ящик.

Хотя музыка, конечно, ни в чем не виновата.

* * *

Лев, Лев, Лев… Вот чертов инопланетянин! Откуда он взялся? С Марса? Из другой галактики?

У него глаза серебряные.

Такой взгляд был у ее кота, когда тот, расширяя зрачки, долго глядел в угол комнаты, а там не было ничего, кроме тьмы.

Марсианин с кошачьими глазами. На ее крыше.

— А ты почему сюда ходишь? — теперь пришла его очередь спрашивать. — И всегда одна. Твои друзья не любят небо?

Она пожала плечами. Что тут ответить? Что она предпочитает одиночество? Что у нее никого нет, кроме Джучи? Никого, с кем можно было бы поделиться закатом. Только с Тишкой, но ту родители сюда никогда не отпустят.

— Так получилось. Подруге не разрешают. А мне нравится.

— Мне тоже. Я на тебя смотрел-смотрел сверху и думал — интересно, как тебя все же зовут? Ни одно имя с тобой как-то не срасталось. Ни Лена, ни Настя, ни Пелагея.

— Пелагея, — фыркнула Ника, хотя ей было очень приятно. — Ты бы еще сказал — Галадриэль.

— Ну, я в эльфах не так хорошо разбираюсь, как ты, — Лев улыбнулся, отбросил с глаз челку. — Я больше по части вампиров и оборотней. Смотри, какая луна. Давай я тебя угощу лунным светом — молочным, с пузырьками.

— Давай.

Ника с их первой встречи как будто выдохнула черный мертвый воздух, который стоял у нее в легких с того самого страшного дня.

Они сидели рядом. Лев учил ее пить луну — надо было направить трубочку от сока прямо на нее, зажмуриться и с шипением втягивать воздух. Окна горели желтым, а тени на крышах напоминали пропасти. Они просто сидели рядом.

— Как будто на небе две луны, одна излучает свет, а вторая — тьму, — заметил Лев. — Смотри, вон там кошка прячется.

— Где?

— Там, возле вентиляции, в самой тени.

Она не видела ничего, как ни таращила глаза, но вдруг от черноты отделилась маленькая тень, вкрадчиво скользнула по гребню крыши.

— Первая кошка этой ночи, — вздохнул Лев. — Расходимся?

— Уже? — переспросила Ника, у которой неожиданно защипало в носу. Только что было так хорошо! А сейчас он уйдет. И она уйдет. И луна уйдет. И ночь тоже уйдет, и наступит утро, ужасная привычная тягомотина: дом, школа, комната, магазин.

— Погоди, — она потянула его за руку. — Я тебе расскажу одну историю. Только ты не смейся. Я не сумасшедшая, я у психолога была, хотя там ерунда всякая, картинки… ладно, это не важно.

Он сел на место, поглядел серьезно:

— Рассказывай, не буду смеяться.

— Да…

И она выложила ему все. И про лестницу в подъезде, похожую на свернутую змею с драконьими головами, и про парня с фотографией в руках, и про Черного. Как скалился лошадиный череп, как в пустых глазницах шевелились красные червячки.

Лев не перебивал.

— Вот так, — выдохнула Ника свой кошмар и, опустошенная, замерла. Казалось, это из нее там на площадке вытекла кровь, из ее горла. И осталась она совсем прозрачная, бескровная, неподвижная.

— Ни фига себе история, — протянул наконец Лев.

Ника закаменела, обхватив себя руками.

Что он скажет? Что чокнутая? У всех, мол, в головах дятлы, а у тебя, девочка, — скелетная лошадь?

— Но знаешь что? Я ведь тоже его видел.

Она ждала всякого, только не этого.

Ветер чуть слышно подвывал в проводах. Тени падали на его лицо, так что одна половина была темной, а вторая белела в призрачном свете. Между рогами антенны висело две луны, одна излучала свет, а другая — тьму.

И в светящейся темноте Лев шепнул ей на ухо, горячо, вкрадчиво:

— Он иногда ко мне тоже приходит.

— Кто? — накатил страх, будто тьма внизу стала огромным шевелящимся зверем, без головы, без глаз, но со множеством зубастых пастей — и все они подбирались к ней.

— Он. Черный. С лошадиной головой.

Тихо.

Только ветер посвистывает. А люди как будто под землю провалились. Только окна горят ровным желтым светом. А за ними — пустота.

Только она — и его темный силуэт напротив. Его серебристые глаза. Он смотрел не мигая. Такой взгляд был у ее кота, когда тот, расширяя зрачки, долго глядел в угол комнаты, а там не было ничего, кроме тьмы.

Отец Ужаса

Ангелина вышла на крыльцо музыкальной школы. Широкие стертые ступеньки вели во двор. Двор был огромен, точно квадратное асфальтовое море, да и похож был сейчас на море. Вечная лужа возле крыльца разлилась и поблескивала у самого подножия лестницы.

В музыкалке кончились вечерние занятия, на крыльце шумно толкались дети, многих встречали родители. Машины одна за другой отъезжали прочь.

Папа опаздывал.

Она помахала на прощание знакомым девчонкам, а потом пошла бродить между колоннами. Зябко. Сыро. Брр… Набрала Нику. «Абонент временно недоступен или находится вне зоны действия сети». Вот невезуха! Ника же дома сидит, еще болеет, наверно, зарядить забыла.

А вдруг она снова на крыше? Со своим неожиданным Львом? Как же хочется увидеться!

Но к ней было нельзя, ее мама звонила, предупреждала, что инфекция какая-то… Вот завтра пятница — почти свободный день, может, все-таки разрешат к ней забежать?

Что это за болезнь такая — чума, что ли? Чай, не в Средневековье живем. Тем более, что Ника-то по крышам вечерами шастает, пока мама на дежурстве.

Хоть бы сама позвонила, зараза эдакая!

Она ясно представила себе подругу — твердый взгляд, белая кожа, вечно лезущие в глаза рыжие пряди. Очень захотелось оказаться у нее в комнате, поболтать, посмотреть вместе какой-нибудь хороший фильм, а потом посидеть в сумерках просто так. А можно и не смотреть ничего, просто она соскучилась. Да и Ника наверняка соскучилась.

Сумасшедшие…

Она подошла к окну, спрятанному в нише, провела пальцем по влажному стеклу. Интересно, почему оно всегда темное?

Кто-то перебежал за колоннами.

Она обернулась.

Никого.

— Эй!

Тишка пожала плечами, поежилась. Холодно. Мокро. Она подышала на пальцы, сунула руки поглубже в карманы, потопала ногами, вышла обратно на ступеньки. Все уже разошлись и разъехались, она одна осталась тут в наползающих сумерках, неприкаянная.

— Папа, папа, где же ты? Ждут собаки и коты…

Набрала еще раз Нику и снова прослушала безразлично-механическое «Абонент временно недоступен или находится вне зоны…»

Тень мелькнула за колонной.

Тишка вздрогнула.

— Хватит дурака валять, мальчики, я все вижу. Антошка, ты? А я папу жду-жду, а его все нет-нет…

Облачко пара вырвалось изо рта. Странно, неужели на улице так холодно? Апрель кончается… а кажется, что снегопад на подходе.

Кто же там все-таки бегает?

У барабанщиков занятия давно кончились. Антон по кличке Тамтам порой показывал Тишке язык, а зимой пару раз даже кинул в нее снежком. Ухаживал, значит. Тишка, показательно топая ногами — вот она я, иду, ага, попался! — завернула за ближнюю колонну. Никого. Она заглянула за другую.

Пусто.

— Э-эй, кто тут? — озадаченно протянула девочка.

Ниша с окном непроглядно чернела на фоне сероватой мутной стены.

— Да ну вас… — прошептала Тишка и попятилась назад, в круг фонарного света.

Ей показалось, что в нише шевельнулась тьма.

Показалось.

Конечно же, показалось.

Тут во двор наконец-то въехал папин джип, она бросилась к нему, облегченно прыгая через две ступеньки.

Спрятанное в нише окно отразило блеск фар, а потом черную высокую фигуру. Тусклая красная искра вспыхнула под капюшоном.

Вспыхнула и погасла.

* * *

Великий Сфинкс с телом льва и головой человека лежит на границе с красной пустыней. Он смотрит на восток. Ночью глаза его широко открыты, а днем кажется, будто он спит.

Египтяне называли его «шепсес анх» — «живой ключ». Анх — древний символ, который держали в руках фараоны и египетские боги. Он похож на крест с петлей на конце. Считалось, что им можно открыть ворота смерти, он же каким-то неведомым образом дарил бессмертие.

Что за ворота хранил огромный лев с человеческим лицом? У подножия пирамид тысячи лет видел он, как всходило солнце. Между его лапами до сих пор сохраняется маленький храм, под животом у него известковая скала, он — ее часть. Много раз песок пустыни засыпал его с головой, но фараоны разных династий расчищали его снова и снова. На «Стелле Снов» можно прочесть: «Царский сын Тутмос во время полуденной прогулки сел в тени этого могучего божества. Когда Ра достиг вершины неба, царевича одолел сон, и он увидел, как сей великий бог обратился к нему с речью: «Взгляни на меня, присмотрись, о мой сын Тутмос, я твой отец Хармахис-Хопри-Ра-Тум, и я дарую тебе владычество над моей землей и власть над всеми живущими. Узри мой подлинный вид. Меня покрыл песок пустыни, на которой я возлежу. Спаси меня и исполни все, что у меня на сердце».

Тутмос велел расчистить статую, а сфинкс исполнил свое обещание — царевич стал фараоном.

Возможно, что великий Сфинкс древнее самих пирамид. Во время недавних исследований на камнях его обнаружены следы водяного потока. Когда-то лев лежал в воде. Может быть, Нил с тех пор изменил свое русло, а может, сфинкс пережил Великий потоп. До этого на его теле нашли вертикальные борозды, оставленные древними дождями. Дожди в красной пустыне шли около девяти тысяч лет назад.

У великого Сфинкса в Египте множество младших братьев. Они олицетворяют царскую силу, они хранят гробницы, они сторожат дорогу из мира живых в мир мертвых.

Из Египта этот таинственный зверь разошелся по разным странам. Греки сделали его крылатой женщиной и прозвали Сфинка, то есть «Душительница» (хотя можно перевести и как «сжимающая в объятиях»). По греческой легенде она охраняла вход в город Фивы и задавала путникам один-единственный вопрос: «Что за тварь утром ходит на четырех ногах, в полдень — на двух, а вечером — на трех?» Тварь оказалась человеком: утром жизни — малышом на четвереньках, потом взрослым, потом — стариком с палочкой. А крылатая женщина-львица оказалась любимым образом художников всех времен и народов. Множество каменных сфинксов сохранилось до наших дней по всей Европе.

Арабы называли великого Сфинкса «Абу эль-Хол» — «Отец Ужаса». Египтяне во всем стремились к равновесию, так что под толщей песка вполне может скрываться его вторая половина, Мать Ужаса, парная статуя.

Арабы боялись огромного льва, но египтяне чтили его, как защитника от демонов ночи. Подобно кровавой Сехмет, Сфинкс был воплощением солнца. Солнечный свет принимал форму то золотого льва, то черной львицы — ведь и само солнце плывет то по миру живых, то по миру мертвых. Когда солнечная ладья ночью пересекала Млечный Путь, с земли за ней следили темные глаза Неспящего.

Сфинкс улегся на страже святыни

И с улыбкой глядит с высоты,

Ожидая гостей из пустыни,

О которых не ведаешь ты.[3]

* * *

Кот — это лекарство от одиночества.

И он его потерял.

Парень в черной футболке, в ветровке-милитари пристроился на скамейке. Смотрел на прохожих. Город гудел, шевелился, жил на полную катушку. Из метро валила толпа, вихрилась у ларьков и тележек с выпечкой, затекала в магазины и забегаловки. Тут же толклись хмыри с золотыми зубами, с допотопными табличками «скупаю все». У длинной стенки возле метро ждали, целовались, разбегались, сталкивались, жевали пирожки со сладкой гадостью, дарили цветы, болтали, читали, пережевывали этот вечер как жвачку.

Парень никого не ждал и никуда не спешил.

Звали его Лешка.

Он просто сидел и смотрел на синюю пластиковую стену. За ней возводили супермаркет, очередную вавилонскую башню потребления. Люди у стены казались ему буквами, а дома вокруг — старыми книгами. Скоро буквы разбегутся по своим страничкам. И каждая будет рассказывать привычную историю: с утра — будильник, недосып, душ, быстрее, хлебнуть кофейку, куда они все ломятся? кто эти люди? как все достало…

Он сам рассказывал эту историю много лет.

А неделю назад у него пропал кот.

Несколько дней он ждал, обшаривал соседние дворы, звал у заколоченных подвалов, вешал объявления, сначала смешные и трогательные, потом отчаянные: «Люди, помогите, пропал мой друг! Его зовут Сантьяга…»

Ему звонили. Он ездил, проверял, смотрел на похожих и непохожих котят и кошек, а через неделю понял — бесполезно.

Сантьяга умер.

Город сожрал его и выплюнул где-нибудь у помойки. Машина, стая бродячих псов, крысиный яд — мало ли? Сан никогда бы его не бросил.

Надо было идти домой, похолодало… сколько можно тут сидеть?

Ничто не поможет, и кофе в «Муркоффе», в любимом тихом подвальчике, не вытащит из черной ямы.

Надо идти, двигаться.

Он двинулся пешком, чтоб подольше.

Когда уже сворачивал в родную подворотню, в глубине двора мелькнула кошачья тень. Он крикнул «Сан!», дернулся навстречу, но тень тут же исчезла. Сантьяга вышел бы навстречу — вальяжный, мудрый, спокойный. Подождал бы немного, подняв хвостище, и они, как раньше, зашагали бы по лестнице вместе.

Дома он включил ящик без звука, чтоб картинка мелькала, выглянул во двор. Никого.

Поставил древний чайник на газ. Послушал, как он свистит. Выключил. Покосился на мобильник, снова глянул в окно. Ночь, улица, фонарь, аптека — бессмысленный и тусклый свет…

Что дальше, как теперь жить?

Часы на стене щелкали, повторяя этот вопрос: что-даль-ше? что-даль-ше?

— Высплюсь, вот что, — ответил он тикающему врагу и завалился на диван прямо в джинсах.

С крыши свесились длинные рыжие волосы. Тварь принюхалась, ухватилась за жестяную трубу и ловко поползла по стене дома вниз головой. На балконе она отряхнулась и приложила белые ледяные ладони к стеклу. Через миг от ладоней побежали морозные трещины, стекло посыпалось с тихим звоном.

Парень на диване крепко спал, уткнувшись головой в подушку. Рыжая хихикнула, потому что знала — этот Лешка сейчас идет по черному коридору сна и впереди уже тускло светится дверь с ледяной ручкой.

В запертом подвале выл и кидался на замурованную отдушину кот Сантьяга.

* * *

Лешка шел вдоль стены, на которой висели портреты. Старики и дети, женщины и мужчины. Стена черно-белых лиц. Многие были перевернуты. Между портретами сочилась вода, бегали мокрицы, шевелились какие-то корешки, жучки.

Коридор привел его в белую комнату, совершенно белую, будто склеенную из снега. Он вошел и сразу увидел, что на противоположной стене висит один-единственный портрет. Его собственный.

Странно было смотреть на свое лицо.

Видно, что он устал. И глаза… мертвые. Он уже умер и волочит на себе свою оставшуюся жизнь, как рюкзак с кирпичами, как неподъемный чемодан со сломанными колесиками.

— Чего ты хочешь? — вкрадчиво спросил голос за его спиной.

— Я хочу найти Сантьягу, — ответил он.

Стекло на портрете треснуло — змеистые трещины перечеркнули его глаза.

Он обернулся. Никого. На той стене маячили еще два портрета. Девчонки, совсем юные. Обе серьезные. Одна диковатая — волосы растрепаны, смотрит исподлобья, а вторая нежная, ангельская.

— Ее и зовут Ангелина, — пояснил невидимый голос. — Она тоже захотела сбежать. Стать свободной. Все хотят свободы, и никому не жалко памяти. Тебе ведь не жалко?

Лешка молча помотал головой.

— Вот и ангел мой сидит в родительской клетке, сплетенной из колючей проволоки любви, и хочет вырваться. Забудь и о них тоже. Это мои девочки.

— Что я должен сделать?

Рука с когтями нежно коснулась его плеча:

— Иди туда. Твой кот там.

Белая комната кончилась, снова по бокам потянулся узкий темный коридор, только без портретов. Стены заросли мхом, запахло сыростью, грибной прелью, плесенью, запахи становились все сильней.

Пол превратился в мох, пружинил под ногами.

В просвете маслянисто блеснула черная вода. Он оглянулся — сзади подступали старые деревья в бородах лишайника. Нога ушла в мох по колено, он чувствовал, как кроссовки залило холодом, с трудом вырвал ногу… Впереди жалобно мяукнул знакомый кошачий голос.

— Сантьяга! — Он бросился туда.

Трясина чавкнула, разошлась под ногами, он дернулся, ушел по плечи, увидел смоляную воду совсем близко. Тут же в рот и в нос хлынуло… Он поперхнулся — и с головой ушел в черноту.

Из-за дерева высунулась рыжеволосая тварь и разулыбалась, глядя, как долго лопаются черные болотные пузыри.

* * *

А на следующий вечер по просьбе сердобольной старушки, которая услыхала хриплые кошачьи вопли, дворник взломал отдушину в подвале. Сантьяга метнулся наружу, но тут же бессильно ткнулся головой в стенку. Он опоздал. Старушка взяла измученного кота на руки и, причитая, потащила к себе. Кот не сопротивлялся. Его человек был мертв.

Смерть пропитала собой весь город.

В подворотнях в лужах отражались скелеты, и собаки выли ночами, задирая морды к невидимой в тучах луне.

* * *

— Ты с ума сошел!

Если честно, кричать должен был Лев. Или чего там еще положено делать в таких случаях? Хвататься за голову, округлять глаза, махать пальцами, как взлетающий птеродактиль. А получилось наоборот — Ника махала пальцами и трясла головой. Ну полный птеродактиль. С ее стороны.

Она, если честно, ждала, что он скажет: «Ах, лошадиный череп… ну конечно, это был глюк. Ты просто слегка двинулась от страха, вот и все».

А вместо этого он сказал:

— Я. Тоже. Его. Видел.

Тут-то Ника и замахала руками.

Потому что Черного не было!

Это же точно глюк. Нервный срыв. Бред. Истерика.

Ирина Леонидовна ей все объяснила. Посттравматический синдром. Столкновение с негативной реальностью. Последствия стресса. Нежная психика переходного возраста.

А теперь — чего? куда? чем еще махать?

Разве бывают глюки на двоих? Здрасьте, я ваш любимый череп, пришел вам тут красным глазиком посверкать?

У нее была мутация… сублимация… или как там на латыни? Испуг, шок. А на самом деле тот парень сдуру свалился вниз. И лежит в больнице, не приходя в сознание. Или у него сердечный приступ случился. Или он просто напился. Или голова внезапно закружилась.

А она, Ника, просто нервная. Период у нее такой, переходный, все страшно нервирует, особенно чуваки с лошадиными черепами вместо башки в родном подъезде. В другое время шевельнула бы невозмутимо бровью и дальше пошла. А тут — обостренная чувствительность, стресс, невротическая реакция, не хухры-мухры.

Лев выслушал ее, не перебивая. Но она нисколько его не убедила. Он твердил свое: «Никакой это не глюк, не нежная психика, не срыв. Черный есть. Ты его видела. Парень упал, потому что Черный ему помог».

Ника горячилась и злилась. Чем больше упорствовал Лев, тем больше ей хотелось доказать, что Черного нет.

Разговор зашел в тупик.

Вечерний ветер угомонился, в паузе зазвучал город — машины, гул. Кошачья луна висела над антеннами, кто-то целовался на дальнем балконе. Мир был полон весенней лихорадки, легкой щекотки в воздухе.

— Хорошо, я тебе докажу, что Черный существует, чего зря спорить. Давай в пятницу пересечемся.

— Давай, конечно.

— Сегодня у нас четверг. Приходи завтра вечером после десяти, я тут буду. Сможешь?

Ника мысленно прикинула мамины дежурства:

— Вроде да. Давай мобильник твой запишу. Раз уж заварилась такая каша… а то у нас связь какая-то односторонняя.

— Слушай, телефон… — тут Лев смутился. — У меня сейчас нет телефона. Старый йок, а денег нет, увы. Как только куплю — я сразу. А пока давай опять я. От друга позвоню.

Номер его никогда не определялся.

— Ладно, как скажешь.

— Прости, по-другому никак. Я буду ждать завтра. Я буду ждать тебя, Ника, слышишь?

Она поерзала, хотела сказать про луну и дальний балкон, где целуются, а вырвалось самое дурацкое:

— Два часа уже. Расходимся?

Лев протянул руку, помог встать. Она-то привыкла, что одноклассники норовят треснуть учебником по затылку, а Лев всегда вел себя… короче, рядом с ним она смущалась, будто ее сопровождал английский принц.

Они быстро проскользнули чердак, сбежали вниз до ее этажа (он все время держал ее за руку, с ума сойти), и только когда щелкнул ключ в замке, Лев отступил в полумрак площадки:

— Я буду ждать! В пятницу!

И исчез.

Она поежилась. Воздух вдруг стал промозглым. А на чердаке отчетливо тянуло запахом болота и свежей разрытой земли.

Лев же вернулся на крышу и долго еще сидел, обхватив колени руками. Конечно, у того парня, которого нашла Ника, просто закружилась на лестнице голова. Только зачем он прижимал к себе собственный портрет?

Лев вспомнил об этом и неожиданно холодно улыбнулся.

Лунный свет стекал по его лицу, а напротив в форточке торчал черно-белой кот и пристально за ним наблюдал.

* * *

«В былые времена в Новгороде не только змей, но и лягушек в домах держали. Путешественник Франциск Гундулич еще в 1655 году обмолвился в своих заметках: «Здесь (в Новгороде) так много лягушек, что почти в каждом доме держат их до 200, делая ручными».

Лягуха хоть и прыгает, точно кобылка, а тварь полезная: зелень в огороде сбережет, слизней всех подберет, комаров повыловит.

А концерты какие от них: выйдешь во двор — в каждой луже урчанье, будто само болото распевает. Но не только с этого, конечно, их привечали. Ужи их любят, лягух. Ужи да гадюки.

А в Новом-то Городе кланялись на Торговой стороне Великому Волосу-богу. А Волос, всем известно, то медведем косматым, то змеем золотым оборачивался. Змеи ему служат, богатство в подземном царстве стерегут. В том царстве деревья растут золотые, на них птицы поют серебряные, цветы звенят сапфировые да рубиновые. Кто змею-хранителю поклонится, тот богатым будет до скончания века. А Новый Город торговый был, бога-атый. Так-то.

От начала времен известно, что Новгород встал на болотах. Ильмень да Мутная — сплошные трясины. Ну а ящер с Ильменя, Волх подземный, завсегда себя являл в виде Черного Змея. Ему на каменном островке резали в жертву черных петухов, кропили кругом птичьей кровью. И сынок его, Юж, породу имел змеиную. Отец-то уже давно уснул на дне реки, а Юж все еще по белому свету хаживает, в окна домов заглядывает. Бывало, напьется Юж небесной горячей крови (петух ведь птица солнечная) и отворит золотыми ключами подземные источники. Не только воду прячет он от людей, саму силу матери-земли запирает на зиму в своем золотом царстве.

Вот, говорят, если засуха там или просто время пришло — выбирали предки наши по жребию молодую девушку. И отправляли ее ночевать на змеиный остров. Девушка засыпала там, прямо на плоском Южевом камне. И всегда снился ей один и тот же сон: будто раскрываются болота вокруг и встают оттуда люди с рыжими волосами. Плывут к ней болотные призрачные огни, плещется под ногами черная вода, и кажется, что люди улыбаются, хоть лица их завешаны мокрыми прядями. Глядит на них девушка, а они вроде как и не движутся вовсе, а вроде как и ближе, ближе подбираются. И шепчут ей невидимые голоса: «Позови Южа… позови Южа…»

А как проснется — на груди у нее черная змея лежит. Змею эту должна была девушка убить. Тогда люди сдирали змеиную шкуру, вешали на орешник или на осину, поливали корни дерева молоком и звали дождь с неба в гости:

Дождик, лей!

Дождик, лей!

На меня и на людей!

На меня по ложке,

На людей по плошке,

А на Змея в бору

Лей по целому ведру!

Дождь поливал поля, а девушка непременно в том году тонула, как бы ни береглась.

В старые-старые времена, говорят, сам Юж весной выходил из-под земли, открывал золотыми ключами источники, выпускал на волю все змеиное племя. И наступал день накануне лета, когда Юж выбирал себе невесту. Превращался он в парня. Сам высокий, статный, ликом белый, глазом черный, волосом рыжий. Вот по волосам его и можно было узнать — длинные они были, густые, вились змеиными кольцами, а с кончиков вода капала.

Когда наступала майская ночь и зажигали у реки высокие костры, Юж тоже выходил к огню и высматривал себе невесту. Нравились ему рыжие девчонки, огненные. Часто бывало, что им тоже нравился красивый незнакомец. Тогда Юж кружил в хороводе, целовал самую милую, и оттого засыпала она, как зачарованная. На шее у нее, где проводил Юж своим змеиным хвостом, проступала синяя полоса.

И это был знак для всех видящих.

Девушку эту в первое майское полнолуние сородичи отводили к болоту и душили плетеным ремешком или прутом орешника — гибким, как змея. А она и рада была отправиться в золотое царство, потому как влюблялась без памяти в Змеиного Царевича. Да и как же не помочь сородичам? Кто иначе попросит у Южа урожая, богатства, здоровья и удачи для племени?

Юж подхватывал девушку под черной водой, относил к себе в подводный чертог, и там превращалась она в Царицу Змей, оборачивалась великой волшебницей в золотой короне.

Впрочем, все это вилами по воде писано. А вилы — не те вилы, которыми мы сено таскаем, а те вилы, которые в зеленую неделю на ржаном поле танцуют. Русалки, то есть. Змеиная Царевна с ними в прямом родстве».

* * *

Ника бродила «ВКонтакте», рассматривала фотки, читала посты, но сразу забывала все прочитанное. Она ждала: вдруг Тишка ответит на сообщение в скайпе. Но — упс — Тишка молчала. Небось дисциплинированно занималась английским или грызла какого-нибудь многотонного грека. А Ника вертелась на стуле от нетерпения. Он тоже видел Черного, надо же…

Тут она поняла, что не хочет думать о Черном. Страшный ее страх давно улетучился. Ей хотелось думать о другом.

Лев, Лев, откуда ты такой взялся? Из какой ты школы? Сколько тебе лет? Что тебе нравится делать? Я хочу знать твои любимые книжки и фильмы. Я хочу говорить с тобой часами. Я хочу просто молча сидеть рядом.

Скорей бы пятница, пятница, пятница! Скорей бы позвонила Тишка, столько хочется ей рассказать…

Он — пришелец с серебряной планеты. Так и видится: плывут в космосе планеты, похожие на разноцветные леденцы. Красные — со вкусом вишни, синие — с ванилью, а зеленоватые — яблоко с корицей.

А серебряные?

А серебряные — не скажу…

Вспомнилось, как они вместе накануне лазили по крыше. Оказывается, наверху много еще было потайных местечек. Он провел ее по закоулкам через жестяные изломы, через лабиринт старых печных труб к узкому металлическому мостику. Перебрались по нему и оказались в глухом закутке между двумя стенами.

— Питерские дома — лабиринты, тут полно странностей. Вот на этой стене, которая уходит вниз, всего одно окно. Представляешь, там никогда не горит свет.

— Почему? Никто не живет?

Лев, прежде чем ответить, долго смотрел на нее без улыбки. Ника неуверенно переступила с ноги на ногу.

— Отчего же. Живет, — Лев тряхнул челкой. — Только тот, кто там живет, не любит света.

— Да ладно, не грузи. А со двора это окно видно?

Лев молча потянул ее к краю:

— Смотри.

Противоположная стена расходилась небольшой аркой. А из глубины дома выступала каменная львица. Она невозмутимо глядела на Нику миндалевидными глазами, величаво подняв голову.

— Ого! Не знала, что у нас есть такая.

— Я тебе говорил, это очень старый дом.

— А я раньше и не думала… А почему именно львица, интересно?

— Она душа дома.

— Прям-таки душа?

— Да. Душа, которая держит на себе его каменное тело. Все кошки — охотники и охранники, они охраняют жизнь. Есть легенда, что по ночам львица оживает, выходит из стенки и убивает своих врагов. Это кошачий дар.

— А кто у нас враги?

— Много будешь знать — плохо будешь спать.

— Я и так плохо сплю, если что.

— Почему?

Она хотела ответить: «Потому что ты мне не снишься», но только застенчиво пожала плечами.

Львица смотрела на Нику, а из глубины двора-колодца поднимался тревожный запах сырой земли.

Наверно, на клумбы недавно подсыпали.

* * *

Ника так и уснула поверх покрывала, поджав под себя ноги, чуть улыбаясь во сне. С той стороны окна к стеклу прижалась темная тень и долго смотрела на спящую девочку.

— Этой ночью ты будешь сладкой, как мед, такой же сладкой, как мед, такой же сладкой, как мед, — мрачно, терпко, тревожно шептал в наушниках «Сплин». — Из навигационных систем, из перерезанных струн, из растревоженных ульев… мотоциклетная цепь ползет из тени на свет — и вкус твоих поцелуев…

* * *

— Ника! Ника! — кто-то кричал в темноте. — Ника, беги! Беги отсюда! Быстрее!

Крыша.

Сумерки.

Как она сюда попала?

Ника вскочила. Крыша по колено была засыпана легким тополиным пухом, он шевелился, клубился, забивался в нос, в рот, в уши, мешал видеть. Откуда-то из белого марева снова закричали:

— Ника, нет, не верь ему! — И крик оборвался.

Огромная луна плыла над головой, подмигивала зеленым глазом. Ни одно окно не горело в доме напротив. Только пух беззвучно мельтешил перед глазами.

Она подошла к краю, путаясь в туче растревоженного пуха. Внизу все тонуло в тумане, не разобрать. А вот и кирпичная будка, куда они недавно лазили с Львом. И какой-то шорох… кто-то скребется изнутри!

Она завороженно пошла на звук, слепо ведя по стене рукой. Шершавые кирпичи под пальцами что-то напоминали, но она не могла вспомнить, что именно. За углом в стене открылась длинная узкая щель. Кто-то невидимый закладывал ее изнутри, из глубины кирпичного сумрака. Прямо у нее на глазах два кирпича легли на свое место.

— Какого черта…

Внутри завозились, навстречу ей из черной расщелины высунулась серая встрепанная мордочка Джучи. Кот, прижав уши, ткнулся лбом в узкое отверстие и жалобно мяукнул.

— Джучи?!

— Мя-ау… — пожаловался кот почти человеческим голосом.

Невидимая рука положила изнутри еще один кирпич, щель уменьшилась. Джучи исчез в дыре.

Еще один кирпич.

— Стой!

Дыра зарастала на глазах. Кот показался снова. Тополиная пушинка села ему на нос, он смотрел на Нику огромными расширившимися глазами.

— Мя-а-а-а-ау…. — прошептал кот, — мя-а-а-ау…

Последний кирпич глухо лег на свое место.

Кто-то замуровал кота изнутри.

— Джучи!!! — Она ударилась о стену, упала, разметав гигантский тополиный сугроб. Подул ветер, свистящий и страшный, как сухая змеиная кожа, трущаяся о старую кость. Взметнулась белая слепая метель. Ника вытянула вперед руки, но стены не было, только свистящий ветер, только пух, забивающий глаза, уши, рот…

Потом небо очистилось, ветер стих, осталась только луна, полная зеленого кислого сока.

Ника смахнула пух с лица. Тополиный снег унесло ветром, пристройка пропала, а голая крыша оказалась усеянной высохшими мумиями кошек. Она видела таких в передаче про Египет.

Ника наклонилась. Когда-то эта кошка была черной. Теперь она посерела, стала плоской, высохшей, с клочками пыльной шерсти по бокам. Сквозь кожу проступал череп, видны были запавшие глазницы, оскаленные белые зубы. Она наклонилась ближе, и навстречу ей из высохших челюстей выползла блестящая черная многоножка. Сегменты ее тела все время двигались, поворачивались, пощелкивали. Струились бесчисленные лапки, огромные изогнутые челюсти хватали воздух.

— Ч-черт…

Вся крыша вдруг зашевелилась и защелкала. Ника шарахалась из стороны в сторону, подпрыгивала, поджимала ноги, стараясь не наступать на мертвых кошек.

Отовсюду торчали выпирающие позвонки, скрюченные лапы — и черепа, черепа, черепа… а из них, щелкая и шурша, выползали многоножки.

Она прыгнула на жестяной гребень и увидела впереди родную чердачную дверь.

Туда!

Стиснув зубы, она бросилась прямо по мумиям, соскальзывая, спотыкаясь. Под ногами хрустели сухие кости.

Скорей!

Но дверь не поддавалась, она так плотно впечаталась в паз, что ногти не влезали в щель.

Ника замерла, тяжело дыша, уткнувшись лбом в металл, а сзади приближались вкрадчивые шаги — хру-усть, хру-усть…

Хру-усть, хру-усть…

Ника взвыла и ударилась о дверь всем телом. Дверь подалась, она скатилась по трем ступенькам, ободрала коленки и полетела вперед — сквозь чердак, в подъезд, вниз, вниз, вниз по лестнице! Впереди мелькнул знакомый серый хвост.

— Джучи! — обрадовалась Ника, выбегая на двор.

Никого, только шуршал тополь, перемигивались огоньками сигнализаций спящие черные машины, а у мусорных баков возилась темная скрюченная фигурка.

— А, Мариночка, детка, ты все-таки пришла. — Фигурка пересекла полосу лунного света и обернулась соседкой Маргаритой Павловной. — Кис-кис, ко мне, мои хорошие. А вот я вам рыбки, рыбки… Кушайте, вот молодцы, вкусная рыбка, мы любим рыбку, как же без рыбки-то нам… Котика своего ищешь? А ты позови его, позови, Мариночка.

Из стен, из подвалов, выступили черные тени.

Ника молчала в оцепенении. Соседка сыпала неторопливо в миски тонкие рыбьи скелеты с поблескивающими серебром головами.

Тени обступили старуху. Запавшие глазницы, оскаленные белые зубы, голая кожа на выпуклых ребрах, кое-где уже лопнувшая.

— Они же… мертвые, — прошептала девочка.

— Что ж с того, что мертвые? Мертвые тоже кушать хотят, — выпрямилась соседка. — Я тоже мертвая, так что ж мне теперь и не жить?

Кожа у нее на лице лопнула, как бумага, из трещины проступила черная тихая кровь, потом лицо поползло вниз, кругом завыло, заныло, заухало, запиликало… Запиликало?!

Черт!

Будильник! Проклятая мобила, ты где?!

Ника со стоном подняла голову, нащупала вибрирующий телефон, отключила звук.

Откинулась на подушку, уставилась в потолок. В голове таял какой-то пугающий сон, страшный до жути. Там были кошки… да, кошки. И пух какой-то. И она искала Джучи, а соседка… при чем здесь соседка?

Сон растаял, она полежала еще минутку и нехотя пошлепала ставить чайник.

Львы в логовище дождей

Появление сфинксов в Санкт-Петербурге — удивительная история. Первые из них подняли головы в усадьбе промышленников Строгановых. Строгановы, богатейшие люди своего времени, меценаты и олигархи (как сказали бы сейчас), увлекались древней историей. Под их руководством раскапывали курганы, они собирали рукописные книги, в том числе писанные «славянскими рунами», древнейшими «чертами и резами», о которых ученые спорят до сих пор.

Как явилась им странная мысль установить у себя в поместье сфинксов? Возможно, повлияла мода на все египетское, пришедшая к нам из Европы после египетского похода Наполеона. А может, это было деяние мистическое. Стоит сказать, что по тем временам устанавливать скульптуры человекольвов было так же странно, как в наше время ставить скульптуры марсиан.

Но все-таки они появились — первые строгановские сфинксы. Изготовил их неизвестный русский мастер.

А их огромные египетские собратья приплыли в город на парусном итальянском корабле «Добрая Надежда» («Буэна Сперанца»). При погрузке один из них рухнул на палубу, разбив мачту и борт корабля. Шрам на каменном лице его виден и поныне.

Сфинксы, которых выгрузили на набережную в бревенчатых клетках, отомстили итальянцам. Корабль «Добрая Надежда» вскоре затонул. Погиб на этом корабле и сын торговца, продавшего сфинксов русскому писателю, путешественнику и дипломату Андрею Николаевичу Муравьеву. Вскоре, по слухам, скончался и грек-археолог, который руководил поисками. Он был найден на раскопках мертвым, а почему умер — загадка. Поговаривают, что это было вскоре после того, как он отыскал статую Черной Сехмет.

А вот к Андрею Николаевичу Муравьеву египетские бестии отнеслись благосклонно: он прожил долгую хорошую жизнь и был щедро вознагражден за то, что украсил Санкт-Петербург такими диковинками.

В наше время самые знаменитые сфинксы страны невозмутимо смотрят друг на друга с гранитной Университетской набережной. На головах у них покоятся двойные короны Верхнего и Нижнего Египта. Три с половиной тысячи лет назад они охраняли аллею перед гробницей фараона Аменхотепа Третьего.

Правитель этот, похороненный в Фивах, пользовался славой мудреца и чернокнижника. Правда ли, нет ли, но говорят, что после его смерти в фиванском городе мертвых бродили ожившие мумии и разрывали на куски испуганных горожан. Дело темное. Тем более, что другие хроники утверждают обратное: будто он был фараоном милостивым, развивал искусства, укреплял страну и оставил после себя добрую память.

А вот то, что прибывшие сфинксы вызвали множество толков среди горожан Северной столицы, — чистая правда. Неведомые чудища со змеями на головах! Ахти, православные, тут не обошлось без рогатого и его козней! Да уж не явились ли они из самой преисподней?!

Так перешептывались горожане и горожанки, разглядывая каменных великанов. О них писали газеты. К ним приходили толпы народа. Старухи шептали нервным барышням — смотри, не вздумай в глаза глядеть идолищам поганым, страх-то какой, свят-свят-свят!

Легенды о сфинксах гуляют по городу до сих пор.

Поговаривают, что действительно нельзя смотреть египтянам в глаза, особенно ближе к вечеру. Как и у великого Сфинкса, выражение лиц у них меняется в течение дня. Утром они спокойны; к вечеру их миндальные глаза раскрываются шире, в них как будто появляется темный таинственный блеск. Сфинксы могут поймать и удержать взгляд человека — и тогда несчастный потеряет и волю свою, и память. Впрочем, про это точно ничего не известно.

Известно зато, что утопленники, погибшие выше по течению Невы, всплывают именно у подножия сфинксов.

По легенде, сфинксы усмирили коварную и кровожадную Неву, передав ей человеколюбивый нрав благословенного Нила. С тех пор как они встречают здесь белые ночи, северная мутная река стала разливаться реже, а до того невские свирепые наводнения много уносили жизней. Хотите ощутить атмосферу потопа — милости прошу, читайте «Медного всадника» Александра нашего Сергеевича. Там все сказано.

Сам же Пушкин весьма любил прогуливаться по набережной у сфинксов и заглядывать им в глаза… но с ним египтяне в контакт не вступали. Вероятно, разглядели на руке у поэта «черное кольцо с изображением мертвой головы». А может, заметили длинный ноготь на мизинце с золотым наперстком — знак принадлежности к братству «ищущих света». Пушкин же обмолвился как-то: «Лица этих сфинксов стоят передо мной как загадка, которую нужно разгадать».

Но никто еще не разгадал загадку сфинксов.

Они самые древние существа на улицах Питера. Им больше трех тысяч лет. Может быть, они видели, как воды Нила стали красными и на черные земли пали десять казней египетских. А теперь они видят лед на Неве, нескончаемый поток машин и тени питерских мертвецов.

Сфинксы до сих пор защищают город от гнева воды. Конечно же, поговаривают и о мистической связи, возникшей между Санкт-Петербургом и Фивами, между Невой и Нилом. Согласно первоначальному проекту между двумя сфинксами хотели установить гигантскую статую бога Осириса. Полуобнаженный, он восседал на огромном каменном троне, ожидая, когда к нему на суд потянутся тени умерших. Осирис, по замыслу автора, выступал покровителем художеств и искусств, потому и намеревались поставить его напротив Академии художеств.

Но ведь известно, что Осирис — царь мертвых, его предназначение — вершить суд над тенями умерших.

Есть легенда, что в конце весны и в конце осени, в самые светлые и самые темные ночи, сфинксы слезают с гранитных постаментов и переплывают реку. Куда они отправляются — никто не знает. Те, кто видел шагающих по улице сфинксов, по слухам, сразу сходят с ума. Они уже ничего никому не расскажут. Но есть люди, которым удавалось мельком увидеть огромную тень, заглянувшую в окно, или услышать, как она царапает стены когтистыми лапами. Следы когтей растворяются в кирпичах к утру.

Говорят также, что священные кобры на головах сфинксов порой оживают, извиваются и шипят что-то звездам на своем змеином языке.

* * *

Девушка остановилась на мосту, ветер трепал ее длинные рыжеватые волосы, дергал полы светлого плащика. Она нервно поправила сумочку на плече, всмотрелась в ночную реку.

Как порой холодно на реке. Ветер, ветер… На всем белом свете.

Ветер остужал лицо, забирался в рукава ветровки. Внизу у быков моста Нева закручивалась в водовороты, сплеталась в жгуты. Качались отражения фонарей на поверхности, за спиной проносились машины. Скоро мосты разведут… Она подошла к гранитному бортику. Было пустынно. Днем еще ходят, фотографируются, а ночью кому охота пешком на мост лезть?

Гранит холодный. Она легла на него животом.

Недавно снилась умершая бабушка, шевелила в тишине губами, а она кричала в ответ: «Бабуля, не слышу! Ничего не слышу!» Та беззвучно плакала. Сверху падали огромные хлопья тополиного пуха, заметали город. В пуховых гнездах дремали серые дома, чуть светились синим огнем окна. А внутри, если присмотреться, все комнаты были забиты пухом, и у спящих чернели страшные разинутые рты.

Раньше говорили — не дай бог, попадешь в пухлый час.

Вода внизу завораживала, водовороты то исчезали, то снова выныривали из глубины.

Рыженькая обернулась — показалось, что кто-то встал сзади, — но пуст был мост, никто не шел мимо. Только ветер и вода внизу.

— Бабушка, ты меня слышишь?

— Бабушка не слышит, — отозвался вкрадчивый голос за спиной. — Ты тут совсем одна.

Она не стала оборачиваться. Последний месяц ей снились страшные сны. Белое лицо с той стороны окна. Ползущие по подушке рыжие волосы. Черная земля на страницах любимой книги. Плюшевый мишка с оторванной головой. Перевернутый портрет бабушки на мокрой стене.

— Бабушка-а-а-а, я боюсь! — всхлипнула она в пустоту.

— Не бойся, — голос стал нежнее.

Мимо, вертясь, пролетела тополиная пушинка.

— Посмотри вниз, просто посмотри вниз…

Она увидела, как в неверном свете фонарей речные струи складываются в огромное лицо. Два черных водоворота вращались на месте глаз, а белая пена растягивалась в зубастой улыбке. Водяной человек поднялся ей навстречу, разевая черный текучий рот. Она дернулась — и полетела сквозь ветер вниз.

Сердце ее разорвалось еще до того, как рыжие волосы коснулись воды.

* * *

Под утро Питер становится пустынным и тихим. Около четырех с улиц исчезают прохожие. Машины, конечно, шарахаются туда-сюда по центру, но все равно город глух и одинок. Макс с Ильюхой как раз возвращались пешком с вечеринки, дурачились на пустой улице. Макс щелкал фотиком, Ильюха охотно позировал.

— Айда к сфинксу! Лезь туда. Супер картинка будет.

— Супер!

— У-у-у, какая киска… Эй, киска, сожри сосиску!

Они долго по очереди кривлялись у статуй. Вспышка била в глаза.

— Давай у этих еще зверюг. Шо за твари? Химеры?

— Грифоны.

— Эй, грифон, сожри айфон!

Спустились к бронзовым грифонам пониже. Тут, у воды, было свежо, волны терлись о длинные ступени.

— Слушай, давай я на эту крылатую собачку верхом сяду.

— Во тема! Тагил рулит!

— Круть…ммааааа! А-а-а!

Макс выронил фотик от неожиданности. Илья, визжа, сползал с грифона.

— Ты че? Эй! Че за приколы?!

— Валим!

Ильюха проворно, на четвереньках, ломанулся вверх по лестнице.

— Очумел?!

— Она смотрит!.. На меня!.. Она… там!

Макс уставился в морду сфинкса — кто она? куда смотрит? — но Ильюха, подвывая, ткнул рукой в воду.

У ступеней качалось что-то длинное, вроде бревна. Потом Макс разглядел белое лицо с ямами глаз, змеящиеся по щекам волосы, водоросли… и сам взвизгнул:

— Трупак!

— Ут-топ-лен-ни-ца! — лязгнул зубами Ильюха.

Макс подхватил фотик, перегоняя друг друга, парни бросились подальше от проклятого места.

И снова на набережной стало тихо.

Только машины неумолчно гудели неподалеку да плескала о ступени вода.

А потом по стене скользнула огромная черная тень.

* * *

Утром в пятницу Ника первым делом полезла смотреть, в Сети ли Тишка.

Мама неслышно заглянула к ней в комнату, увидела, что дочка азартно стучит по клавишам, и тихонько, с облегчением, прикрыла дверь. А Ника увлеченно выстукивала: «Высокий, на целую голову выше меня, представляешь, а глаза — чума всей бабки! бабка всей чумы! Он меня давно заметил… тьфу, это даже не важно. Вечером мы…»

«Ой, у меня завал сейчас, но час после музыки твой», — отозвалась Тишка.

«Ага, заметано».

«Я тебя очень жду, расскажешь все!»

«Да я просто лопну, если не расскажу!!!»

* * *

После музыкалки Тишка всегда могла отговориться тем, что у нее еще сольфеджио или специальность. Тогда ее забирали на час позже. Подруги встречались в вестибюле и убегали в конец коридора, в маленький потайной тупичок с широким продавленным креслом. Лучшее место, чтоб поделиться секретами.

Тишка с круглыми от любопытства глазами плюхнулась в кресло, а Ника, волнуясь, ходила туда-сюда и говорила, говорила… Тишка сыпала вопросами: какой он? в каком классе? ну хоть примерно? наверх полезла?! вот ты крейзи… боже, как страшно! а потом? луна-а? да ладно! честно? а вы целовались? львица на доме? окно без света? сегодня вечером? ой, Ника-а-а-а-а…

Тишкины глаза мягко посверкивали. Она сама сейчас сидела на крыше, а за руку ее держал незнакомый светловолосый парень. Было весело и одновременно грустно. Нике повезло, а у нее, наверно, никогда такого не будет. Ее родители за хлебом не отпускают одну, не то что на крышу.

— Жаль, что у него нету мобильника, — в сотый раз вздохнула Ника.

— Жаль… — согласилась Тишка. — Но ты точно пойдешь сегодня?

— Спрашиваешь! Чертов день, почему еще не вечер?! Я не доживу, Тишка, я хочу к нему прямо сейчас! И он еще сказал… Погоди, ты ж не в курсе!

— Чего?

— Черный…

Ника осеклась. Тишка ничего не знала про Черного. Она знала, конечно, что Ника наткнулась в подъезде на жертву несчастного случая. И только. В самом начале этой истории Ника пряталась даже от нее. А потом появился Лев. Ладно, теперь она расскажет Тишке все. Теперь можно.

Но подруга уже нехотя выбралась из кресла:

— Бабушка ждет, пора мне. Я так рада за тебя. Ты мне ночью все-все-все напиши, ладно? Я сама вечером, может, в скайп выйду, буду ждать… А он есть «ВКонтакте»? А почту его ты знаешь?

— Почта, о черт! Я не спросила, во балда!

— Но ты сегодня спроси обязательно. Если срастется.

— Думаешь, может не срастись?

— Нет, я не о том… Он придет, конечно придет. Я в том смысле, что вдруг форс-мажор. Ты опять заболеешь, или его родители не отпустят, понимаешь?

— Ой, молчи, молчи, я с ума сойду!

— А помнишь, мы с тобой решили, что сходить с ума из-за мальчишек не будем?

— Да, помню… Но какой он мальчишка? Он марсианин, Тишка. Глаза у него серебряные. Эльф. Настоящий эльф.

— И шестикрылый серафим на перепутье мне явился.

— Ладно, погоди, тебе тоже какой-нибудь шестиногий встретится.

Смеясь, они вышли на крыльцо. Тишка побежала к бабушке, а Ника задержалась. Музыкалку окружал огромный пустынный двор, дальше парковка, еще дальше — улица, скрытая за деревьями. Тут, между облупленных серых колонн, часто бегали музыкальные мальчики с тонкими длинными пальцами. А ступеньки спускались прямо к вечной луже с вечно мокрыми голубями. Скорей бы лето, каникулы, конец учебы… Мама хотела услать ее в лагерь, но теперь, когда Лев… вдруг он будет в городе? Как много нужно у него спросить, как много рассказать, как бы все это не расплескать, не растерять, как вообще дожить до вечера, до которого — ууу! — еще полдня!

Она спустилась вниз, достала наушники.

«А у малиновой девочки взгляд откровенней, чем сталь клинка-а-а…» — загрохотал в наушниках Егор Летов.

Какая депрессуха!

— Цивилизация построила июль, на черных пальцах желтая смола, и близко осень, и на асфальте мертвая пчела-а-а…

И она недавно это слушала? Не-е-ет — срочно сменить весь лист! Пусть будет самба и африканские танцующие барабаны.

Она покопалась в настройках, и вскоре в наушниках зацокала латина.

Ника мимолетно улыбнулась музыкальным мальчикам, они помахали ей нотами. В сером воздухе висела кисельная морось. Пахло дождем. А на самом деле, конечно, пахло солнцем. Просто никто этого не чувствовал, кроме нее.

* * *

— Ангелиночка, я гезетку забыла купить, ты ступай, ступай, а я до киоска.

— Бабушка, может, я сбегаю?

— Да что ты, что ты! Не кушала еще, иди, иди. На музыке-то вашей полдня держат, разве ж так можно? Я там суп уже перелила из кастрюльки, обязательно чесночку порежь, инфекция кругом, весна, а ноги-то у тебя не мокрые, часом?

— Да сухие у меня ноги, бабуля! И чеснок я терпеть не могу.

— Что значит «не могу», в нем витамины, фитонциды, ты знаешь, сколько сейчас заразы по городу ходит?

— Ой, бабушка, смотри, Мария Федоровна из подъезда вышла!

— А, ну беги-беги, а я пойду газетку-то возьму…

Бабушка пошла на сближение с Марией Федоровной, а Тишка свернула в свою подворотню. Есть она совсем не хотела. Она хотела думать про Нику и ее марсианина. Первая любовь — и сразу серафим. Шестикрылый. На крыше. Может, вправду судьба?

Во дворе, перекопанном из-за очередного ремонта, громоздились кучи земли и колотого асфальта. Она перебежала раскопанный ров по шаткому дощатому мостику. Внизу, у вывороченных труб, скопилась глинистая вода. Угол двора шелестел красно-белыми лентами — там замер сложный ремонтный агрегат, похожий на динозавра, которому откусили голову.

Зачем-то Тишка свернула именно туда.

За лентами в асфальте темнела круглая дыра, рядом покоилась крышка канализационного люка.

В детстве ее всегда волновали люки. Что там, внутри? Вдруг лесенка, ведущая в подземелье? На берег тайного подземного моря? Тишка подошла, отчего-то на цыпочках, заглянула…

…там плавал мертвый ребенок.

Она отшатнулась. Тут же качнулась обратно…

Кукла. Просто кукла.

Большая кукла с оторванной рукой покачивалась в черной воде. Кукла медленно поворачивалась, поднимая едва заметную рябь. Показался круглый бессмысленный глаз, фиолетовые волосы медленно колыхались вокруг.

Ее накрыла черная тень.

Тишка отшатнулась второй раз.

Лихорадочно огляделась.

Тихий, сумрачный, пустой двор.

Она пошла, а потом побежала к своему подъезду.

В черном колодце медленно кружилась кукла с оторванной рукой.

* * *

Ника больше не бегала по лестнице.

Площадка внизу, где она встретила Черного, все еще пугала ее.

Поэтому она ездила в старом, дряхлом, с двойными металлическими дверями, крошечном лифте. Такие, наверно, еще неандертальцы строили. Вообще-то, она лифт терпеть не могла. В детстве застряла в нем и до сих пор помнила, как в шахте что-то зловеще поскрипывало и подвывало. Но лучше старый, завывающий, как безумная ведьма, лифт, чем лестница, в конце которой всегда маячит тот самый пролет, а дальше — та самая площадка. Нет уж, лучше лифт.

На дворе было пасмурно и неожиданно людно. Толпа соседок-пенсионерок негромко гудела. Когда Ника подошла к подъезду, все уставились на нее, будто чего-то ждали, а потом снова повернулись друг к другу.

— Собрание, что ли? — обратилась она к тете Любе, соседке снизу.

— Маргарита померла, кошатница, царствие небесное. Выносить сейчас будут.

— А говорят, кошки-то, кошки ее! Вот жу-уть, — многообещающей скороговорочкой подхватила невысокая бабулька в неожиданно яркой адидасовской спортивке и платочке. — Говорят… — тут она зыркнула по сторонам выцветшими глазками, — покойницу ведь того… загрызли! Пришли когда, дверь открыли, а они как прыгнут с нее, а лица половины нету. Дыра красная. Кошки! Взбесились все.

— Да что вы ерунду городите, — вмешалась женщина с четвертого. — Из-за кошек ее и нашли, мне вон Капитолина Ильинична сама рассказала, а у нее брат как раз и нашел. Он на работу раньше всех уходит, сами знаете, вот в шесть утра спускался, а кошки на площадке вертелись. Да одна ему прямо под ноги, а остальные там мяучат под дверью. И как-то одна черная прямо прыгает на него, прямо прыгает. Пройти, значит, не дает. Он ее ногой-то пихнул, а тут вторая, третья, он попятился… А они — к двери, к двери, а из-за двери другие воют. Тут он понял — дело нечисто, говорит, чуть не убег, страх его взял. Но все же дверь толканул, а оттуда как бросились кошки ее, но не убегают, а все по площадке — шасть, шасть. Он тут хоть и оробел, а мужчина все-таки видный, внутрь заглянул — а она и лежит в коридорчике, ногами к нему, головой вот эдак в кухню. А кошки сидят и смотрят, а которые по коридору туда-сюда, туда-сюда — и мяучат, будто плачут… Вот тут он за сердце и схватился. «Скорую» ей вызвал, а и самому ему врач укол делал.

— Несут, несут, — зашелестело в толпе.

Все зашевелились, подвинулись ближе, и рядом с Никой проплыли, покачиваясь, носилки, где угадывалось под простыней очертание человеческого тела. С тополя сорвался лист, упал в изголовье.

— Как прокляли подъезд, второе несчастье за месяц, — уловила она краем уха, выбираясь из толпы.

«А как же теперь кошки?» — подумала, косясь на пасмурную подворотню, невольно оглядываясь на мусорные баки, и вдруг увидела в углу высокую фигуру в темном плаще. Ника беззвучно открыла рот, пытаясь вытолкнуть из себя крик, но воздух превратился в свинец.

В подворотню, надсадно урча, завернула машина.

Ника моргнула, а когда глянула снова — в углу мужик забрасывал в контейнер битком набитые пакеты со строительным мусором. Он был в плаще, видать, накинул от дождя, а из-под плаща торчали ноги в трениках и пластиковых черных шлепках.

— Вот черт… — помотала она головой. — Мерещится уже.

Заморосило. Ника вспомнила крышу, закат, а главное — Леву, светлоглазого, лунного, прекрасного. Потерпеть до вечера! Всего несколько тягучих, бесконечных, липких часов — и она его увидит. Черный котенок высунулся из подвального окошка, беззвучно разинул розовую пасть и спрятался обратно.

* * *

Каждая уважающая себя кошка знает, что она — божество.

Люди приносят ей вкусно пахнущие дары и кладут в миску.

Кошка снисходит.

Люди склоняются к ней и почтительно берут на руки.

Кошка довольно жмурится.

Люди украшают свое жилье шкафами, с которых так хорошо прыгать вниз, и вешают мягкие шторы, по которым так удобно карабкаться вверх, к форточке.

Человек приходит с улицы — и божество важно встречает его в прихожей.

Человек ложится спать — и божество охотно вскакивает к нему на постель.

Божество таскает колбасу со стола, а среди ночи роняет с самого высокого шкафа жестяной тазик. Человек отрывает голову от подушки и громко зовет божество по имени.

Кошка забивается под диван и молчит.

Она любит своего человека.

Что делает дом, когда остается один, без людей?

Тонкие сквозняки засовывают прозрачные пальцы в оконные щели. Батарея сочится теплом, цветок тихонько покачивает листьями. Еле слышно осыпается крупа в банке внутри кухонного шкафа. Круглая капля срывается с крана, беззвучно летит в черное отверстие трубы. С треском отстают от стенки обои, тихо шевелятся фотографии в толстом альбоме. Гудят, остывая, черные внутренности телевизора.

И тут просыпается божество.

Когда люди уходят, дом играет с кошкой и забывает, что он — пустой.

Хозяин болот

Торжественный голос ведущей раздражал. Ее собственное имя — Ангелина — пафосным хрусталем рассыпалось по рядам. Тишка, глядя в пол, чинно поднялась на сцену. Короткий поклон залу. Шаг к инструменту.

Перед ней стоял папин джип. Тишка медленно потянула на себя дверь со стороны водителя, назад полезли притихшие родители. Все молчали.

Тишка подкрутила под себя стул, встряхнула кистями, поправила на коленях юбку.

Быстрый взгляд в ноты. Мгновение полного сосредоточения.

Она повернула ключ зажигания.

Клавиши подались, завибрировали мощные струны внутри рояля — и музыка потекла в зал.

Она мягко тронулась с места, выжала газ и закрыла глаза.

Музыка похожа на черную комнату, надо войти в ее черную дверь с белыми зубами… Пальцы нежно, легко вели мелодию.

Ровно работал двигатель, она слышала с закрытыми глазами, как мощная машина набирает скорость…

Музыка разгоралась у нее под руками.

Воздух за окном потек и заревел. Родители сзади закричали.

Музыка рванула из-под пальцев точно граната. Черная комната вспыхнула, заклубилась красным безжалостным огнем.

Джип на полном ходу свернул с дороги и полетел под откос, стекла лопнули, изнутри ударило пламенем. Мама сзади протягивала к ней обгоревшие руки, а Тишку взрывом вынесло в лобовое стекло…

Она открыла глаза на песчаном склоне. Перед лицом маячил полузасыпанный бумажный самолетик с обгоревшим крылом. «Я хочу быть свободной!» — беззвучно шевеля губами, прочитала она…

Аплодисменты вдруг обрушились на голову, она поняла, что стоит у края сцены, автоматически кланяется… Прожекторы с боков сильно слепили глаза.

Внизу ждал ее папа с букетом — изящный стебелек орхидеи… мама расцеловала, в уши что-то шептали, дергали за руки, поздравляли.

Конкурс — всегда интриги: кто-то болеет за лучших, кто-то — за своих, все примерно знают, кто и что может, кто фаворит, а кто — неудачник. Но музыка часто ломает все интриги.

Тишка знала, что победила. Весь зал это знал.

Потому что музыка взяла ее за руки — и подожгла, и сожгла дотла в своей темной комнате, освещая углы.

Когда наконец все закончилось — награждение, поздравления, фотосессия, — она с трудом дотащилась до джипа. Мама, обычно сдержанная, звонила друзьям, счастливо теребила бабушку, повторяла снова и снова, как Ангелина вышла, такая суровая, а потом — чудо, восторг, полет!

Тишка протиснулась назад, джип мягко тронулся с места.

А вдруг вот так ехать, ни о чем не думая… а из ниоткуда — скрежет железа, звон стекла…

Тишка потрясла головой. Она засыпала. Мотор спокойно урчал, мимо пролетали ряды фонарей, мигали светофоры, порой машина застревала в коротких пробках.

А вдруг родители погибнут, разобьются, и останутся они с бабушкой совсем одни?

— Гелька, проси чего хочешь! — обернулась к ней с переднего сиденья мама. — Да ты спишь уже, что ли?

— А? Да, глаза слипаются…

— Чего хочешь, то тебе и купим, говорю. Мечты должны сбываться!

— А? да. Хорошо… должны.

Перед глазами снова маячил серый мелкий песок, из которого торчал полузасыпанный бумажный самолетик. За спиной что-то дымилось, пахло горелым мясом.

Песок нагревался, жар подползал все ближе…

А впереди вдруг появился лес, там было прохладно — и она, с трудом поднявшись на ноги, побрела туда…

Я хочу…

Чего же я хочу?

Кажется, я хочу быть свободной…

* * *

Расплавленный закат терся о мокрую жесть золотым животом. Изломанные плоскости крыш серебрились.

Лев смотрел на закат, а она — на него. Город снизу рокотал, будто прилив неведомого моря. Моря в золотой паутине солнца.

— Я обещал рассказать тебе про Черного. Это очень странная история, но постарайся понять.

Лев говорил долго.

Ника слушала, в самых жутких местах невольно к нему придвигаясь. Он говорил о вещах немыслимых, невозможных, невероятных. Она впитывала каждое слово — и верила.

Питер — очень молодой город, город-ребенок. Всего триста беспокойных лет стоит он на болотах. Только мало кто догадывается, что болота эти до сих пор шевелятся под асфальтовой коркой. Извилистые корни вековых елей, корявые пни, мореные бревна, пласты торфа, тела мертвецов, которых не тронуло разложение, — все сохранили болота. Триста лет не могут высушить их ржавую кровь, заглушить глубинное бормотание. Духи болот поднимаются по асфальтовым трещинам и растворяются в лужах после дождя. Среди городских луж всегда есть одна бездонная. Наступишь — и трясина схватит тебя за ногу, не вырвешься. Среди бледных фонарей на набережных гнездятся болотные огни. А среди подворотен есть одна бесконечная, ведущая в спиральный лабиринт, который превращается в тело великого змея, спящего вокруг черного камня. Среди теней, пробегающих по стенам, есть одна, которая до сих пор ловит живых людей. Самые старые дома уже запустили в глубь болот каменные кости и трубы, пропитались молочными кислыми туманами, открыли подвалы болотным призракам.

В старые дома время от времени заглядывает болотный Хозяин, тварь из глубины, самый древний болотный дух. Потому что болото следит за нами, болото ждет, когда снова настанет час черного прилива.

Тогда болото набросится на нас, на маленьких человечков, тогда черная болотная жижа хлынет в разинутые рты.

Черный с лошадиной головой — это сам болотный Хозяин, живущий здесь с незапамятных времен. Не всем домам повезло стоять на бывших земляничных полянах. Некоторые встали над древними капищами, над чавкающей пастью самой земли. Древние места, древние силы, очень древние… они вольны принимать любой облик, они безжалостны, они чуют жизнь, запах крови, жар красных рек под тонкой кожей, они хотят согреться. Болотный дух пробудился — и этот дом стал его владением, превратился в болотный пузырь. Под шагами Хозяина тяжело гнутся стертые ступеньки лестницы, он, невидимый, сквозит между балками и заглядывает в окна верхнего этажа со стороны улицы. Он ни за что не уйдет назад.

— Ну ничего себе навороты… это привидение, что ли?

— Нет, Ника, это болотный дух, древнее существо. Пока во дворе росли тополя, они откачивали корнями воду — и он спал. Но тополя срубили. Теперь дом полон тумана, теперь тут умирают люди, жильцы… Несчастный случай, болезнь — он найдет как подобраться ближе.

— Погоди-погоди, ты хочешь сказать, что любой может умереть? И Тишка? И я? И мама?

Закат давно погас, Лев глядел на нее серебряными глазами, хотя на небе сегодня не было луны.

— Он тебя выбрал, он придет за тобой. Но я тебя спрячу, не бойся.

— А остальных?

Лев молчал.

— Кто ты?

Лев молчал.

— Кто ты, я спрашиваю?!

Он отвернулся, уставившись на далекие потемневшие окна.

Ника вцепилась ему в плечо, тряхнула изо всех сил:

— Отвечай, ну!

— Я вампир.

Лев улыбнулся, показав крупные, очень белые зубы.

* * *

Ангелинина бабушка выслушала по телефону про Гелькины успехи, спрятала мобильник в удобную мягкую просторную сумку.

— Закончилась морока, слава богу, — проворчала она, а рядом тут же подхватил знакомый голос:

— Да уж, наслышаны про вашу музыкальную девочку, наслышаны.

Оказалось, напротив нее в электричке устроился их сосед по даче, вкрадчивый бородач с мягкой ускользающей улыбкой Чеширского кота.

— Да помилосердствуйте, Иван Ильич. Я уж, бывает, сама не рада этой музыке. Оно понятно, что конкурс, но ведь дите еще, а все упражнения, упражнения. И ведь не гуляет совсем.

— Мои тоже не гуляют, — усмехнулся сосед. — Гаджеты-с у них. То монстров мочат, то мир спасают. Уж лучше пианино.

Остаток дороги они провели, с наслаждением обсуждая детей, внуков и дачные проблемы. Что уже посажено, да что взошло, да когда же распогодится и кончится, наконец, непрерывная эта мокреть…

— По приметам, коли сейчас дожди, так грибов будет много, хоть какая радость, — вздохнула бабушка.

— Избави боже от такой радости, — прижмурился сосед. — Я, знаете ли, с некоторых пор на тихую эту охоту ни ногой.

Бабушка вопросительно подняла бровь, и сосед принялся со вкусом рассказывать, порой трогая свою буйную бороду:

— У нас в Новгородчине, как вы знаете, леса непролазные, болота кругом, дебри. Но народ давно прижился, пообвык — тут поселок, там деревенька. Дачников полная грядка, да и мы грешные, сами знаете, из той же породы. И вот издавна люди замечали и до сих пор шепчутся, что водятся в наших, так сказать, палестинах странные змеи. Обычных гадюк тоже хватает, ужей много. Но ужи нам привычные. А эти — мы их зовем «черные полозы»… эти страшненькие. Они летать умеют некоторым образом. И не ползают, а колесом катятся, м-да, такие, вот по преданию, чудеса. Понятное дело, ни в одном учебнике биологии про такое не напишут. Так в учебниках вообще много чего не пишут, согласитесь. Одну-то эту змейку загадочную я сам видел в прошлом году. Как сейчас помню — возвращаюсь из леса, корзинка у меня с грибами, устал, набегался… А уже к вечеру дело, туман тянется от болот, вот-вот и сумерки. Иду, прутиком помахиваю. И вдруг через дорогу свист такой негромкий — фью-фью… Ну мало ли — птичка? Только по спине у меня мурашки разом забегали. У нас женщину мертвую перед тем в лесу нашли, помните, наверно, много было разговоров. Лицо белое, а на шее — черная полоса… а еще говорят, змея у нее на груди лежала. Та самая. Хоть и не верю я в это, а жутковато мне стало. Жутковато. Остановился я, смотрю — катится мне навстречу обруч. Сам собой катится, а за ним трава на обочине дымится. А я как будто прирос к земле, значится. Стою, взрослый мужик, а ноги-то дрожат. Ни дернуться, ни вскрикнуть… Распался тут обруч — и стало видно, что это змея черная, а глаза — рубиновые бусинки. Голову подняла, глядит на меня в упор — и я на нее гляжу. Не знаю, чем бы и кончилось, да только тут из тумана кошка выскочила. Черная, огромная. Глазищи желтые сверкают. Прям демон! И — шасть между нами! Зашипели обе… а потом кошка кинулась на змеюку. М-да. Тут я опомнился. Корзинку уронил — и деру! Ходили мы потом с соседями на то место, да только не было уже никого. Корзинку мою нашли, целехонька. На краю болота неподалеку увидели круг выжженной травы, а больше ничего. Но с тех пор я за грибами больше не ходок. И вам не советую. А то, что туристы у нас пропали прошлым летом… так у нас каждый год кто-нибудь пропадает, такой уж медвежий угол, болота кругом, дебри. Терра, так сказать, инкогнита. Земля неведомая. Заболтал я вас, заболтал. Вот уж и Питер за окном.

Раскланявшись с соседом, бабушка привычно свернула к метро. Вот ведь, всякие чудеса в жизни встречаются, а могло и померещиться Ивану Ильичу — все-таки в катящихся колесом змей как-то верить смешно в его возрасте.

* * *

Дерево цеплялось за дерево. Тишка шла и спотыкалась. Совсем не смотрела под ноги.

Серые валуны. Еловые стволы в лишайниковой шкуре. Кривые черные корни. Маленькие красные жучки в воздухе.

Жучки садились на руки, мельтешили перед глазами. Нескольких она смахнула с лица. Пахло грибами, разогретой смолой и ржавой болотной прелью. Впереди угадывался просвет.

Она снова споткнулась, повалилась вбок, неуклюже выставив руки. Острый сучок расцарапал запястье, но зеленый мох спружинил, спас от удара. В ямке чавкнула темная вода. Джинсы на коленях промокли.

Тишка слизнула капельки крови с руки, дернула плечами, сгоняя налетевших жуков. Ветер гудел над головой, но тут, в самом низу, было тихо.

Тихо, как под темной водой. А почему вода темная? Не вспомнить… темная вода — и все. Там еще водоросли длинные, рыжие… или волосы?.. не, не вспомнить.

Лес разошелся, открылась широкая поляна в валунах и высоких метелках высохшей осоки. Впереди нависала древняя кривая изгородь из серых от времени жердей с остатками развалившихся ворот. Сбоку на покосившемся столбе скалился кошачий череп. Он был пробит огромным четырехгранным гвоздем, какие раньше ковали в деревенских кузницах.

Тишка обошла столб, пугливо косясь на темные глазницы.

За воротами начиналась чистая песчаная дорожка, а по сторонам расходилось кладбище. Не было ни привычных оградок, ни гранитных памятников, ни скамеек. Из зарослей осоки торчали тяжелые деревянные темные кресты с треугольными крышами.

Кеды тонули в мельчайшем, похожем на манку песке. Только там, где осока скрепляла тропу, можно было идти не проваливаясь.

Серое мертвое песочное море.

Вскоре она опять вышла к ограде. Тут не было ворот, а по левую сторону белело несколько песчаных куч. Свежие могилы. Она осторожно подошла к одной.

Странно: светло — а солнца нет… Светится само небо. Она наклонилась над ямой. Тонко зашуршали белесые песчаные струйки.

Внизу, в могиле, кто-то лежал, вмороженный в кусок льда. Хрустальная маска на лице. Как смятое стекло.

Сквозь лед маячила рубашка в мелкую синюю клетку, галстук… как странно — галстук в яме, во льду… Зачем человеку во льду галстук? зачем у него на руке черный кожаный ремешок и круглые часы, внутри которых не разглядеть стрелок? Его время умерло вместе с ним.

Лед не давал рассмотреть лица. Красные жучки то и дело пикировали на ледяную корку, сквозь которую угадывались лоб и темный рот. Ползали, натыкались друг на друга, взлетали, снова падали вниз. Казалось, покойник покрыт движущимися красными пятнышками. Сыпались, тонко шуршали песчаные струйки.

Тишка досадливо отмахивалась от назойливых букашек. Они лезли в глаза, в нос, неприятно щекотали затылок.

Внутри могилы, подо льдом, вдруг меланхолично зазвонил мобильник.

Сложная джазовая мелодия. Пам-пам-тарарам-пам-там-там…

Папа ее любил.

Папа?!

Она сорвалась вниз, обрушив следом песчаный водопад.

— Папа!!

Заколотила об лед кулаками — бесполезно! Попробовала ногой — снизу на нее смотрели его закрытые глаза. Тогда Тишка приложила ко льду ладони. Они горячие — сейчас, сейчас отогреет…

Пам-пам-тарарам…

Лед под ладонями становился черным.

— Нет, нет, нет! Чертов лед!

Она никогда не ругалась всерьез. Родители никогда не ругались при ней. А она в последнее время, конечно, срывалась порой на папе… но он же все понимал. Это же был папа — ее лучший друг. Можно было хлопнуть дверью у него перед носом, а через минуту уже всхлипывать у него на груди, поражаясь собственной дурости.

Сейчас она орала, выплевывая чудовищные слова. Красные жуки испуганно резали воздух. Она колотила лед ногами, кулаками… Он стал совсем черным, смоляным, ни черта не видать.

Она прижалась к нему ухом.

— Шшши, шшшиии, — охотно заговорил в тишине песок. Ухо очень быстро замерзло, замерзли ладонь, щека, бок.

Под ней был очень гладкий черный бездонный лед, такой же, как на январских раскатанных дорожках в городе.

Кто-то шевельнулся наверху. Ангелина вздрогнула. На краю ямы у поваленного креста появилась кошка. Худая, черная, длинноногая. Чуть шевельнула хвостом, самым кончиком, смерила ее янтарным взглядом. Мяукнула, показав красный язычок.

Со стенок ямы начал сыпаться песок.

Кошка мяукнула настойчивей, и Тишка вдруг поняла — она зовет.

Встала, подпрыгнула, легла животом на край ямы, но песок посыпался сильнее, стянул ее обратно. Она ударилась спиной, лицо оказалось под песчаной струйкой. Закашлялась, выплюнула грязь изо рта.

Песок сыпался все сильней и сильней. Красные жуки тучей вились над головой. Она прыгнула еще раз, столкнула целую лавину — песок зашевелился под животом, ее неудержимо потянуло вниз, вниз, вниз… но тут кошка подцепила ее за рукав тонкой когтистой лапой — и она выползла на дорожку.

— Спасибо, — прошептала Тишка.

Перед носом качалась осока, на дорожке был тот же мертвый песок, только неподвижный и тихий.

Кошка неторопливо, с достоинством, покосилась из-за плеча, ступила на тропинку.

Надо было идти.

Тишка встала и пошла следом, размазывая по щекам слезы. Красные жучки метались перед глазами и, казалось, норовили слизнуть соленые капли прямо со щек.

Песок под ногами.

Красные жучки.

Тишина.

* * *

«Пока-пока» звякала ложечка в чашке, «пока-пока», сахар медленно крутился в янтарной воронке, «пока-пока», уехать бы куда-нибудь, «пока-пока, пока-пока»…

Ника отхлебнула чаю, осторожно пристроила чашку подальше от компа и принялась листать фотки на Тишкиной странице. Вот они вместе в гимназии на балу: у Тишки прическа, платье ей тогда папа купил, они дружно ахали, рассматривая серебряное шитье, крошечные жемчужинки. Ей, Нике, никто не покупал таких платьев.

Вот тут они дурачатся на крыльце музыкалки, Тишка лохматая, на голове — раскрытый учебник. А вот тут Тишка за фортепьяно, руки вскинуты, будто Моцарт парит за правым плечом, а Бетховен — за левым. Вот это серия из Крыма: море, аквапарк, старая крепость.

Тишка — добрая, отставшая от жизни на тыщу лет, самая лучшая подруга в мире. Сколько секретов, улыбок, шушуканий, писем, болтовни по скайпу, эсэмэсок, музыки, книг, фильмов, уроков, жалоб, дождей под одним зонтом, мороженого на двоих, сколько вздохов о мальчиках, о поцелуях и вечной любви.

И ничего этого не будет.

Лев сказал, что Черный сначала заберет Тишку, а потом — ее. Что он их выбрал.

Бред? Но она поверила.

Сегодня у Тишки был музыкальный конкурс.

Она отключила телефон. Она всегда так делала перед музыкой.

Идиотский конкурс, к которому она долго готовилась, из-за которого много переживала. Маме ее очень хотелось, чтоб дочка выиграла. Это было важно. Престижно. Круто.

И Тишка пахала на своей маленькой музыкальной каторге, добывала престиж из черно-белых клавиш.

Господи, и не позвонить! Хоть бы скорее телефон включила, хоть бы в скайпе засветилась!

Она хотела ей написать, но все путалось, получалось какое-то сумасшедшее письмо… и Ника его стерла.

Правда, о чем тут напишешь? Берегись, у дома есть хозяин? Черный охотится за нами? Следи за собой, будь осторожна? Или — я встретила настоящего вампира, он нам поможет?

Лев сказал, что теперь в доме будут странные смерти и болезни. Черт, черт, черт! Почему, ну почему именно сегодня у Тишки этот идиотский конкурс?!

Смерть.

Темная лужа из-под вывернутой руки. Нику передернуло, она резко подошла к окну, обняла себя за плечи, вглядываясь в близкие дома.

Телефон на столе взорвался. Ника взяла его в руки — номер не определился. Несколько секунд она медлила, потом нажала на кнопку:

— Да!

— Ты как?

— Нормально.

— Хорошо, тогда ложись, но помни про окно. Самое главное — открой окно. — Тут в трубке зашуршало, заскрежетало, будто кто поскреб когтистой лапой. — Я буду с тобой, Ника, я… окно… верь мне, Ника! — Последние слова вылетели из трубки, закружились внутри головы.

Верь мне, Ника!

Верь мне, Ника.

Верь мне…

— Я верю, — шепнула она темным стеклам, распахнула форточку, выключила компьютер и прилегла не раздеваясь. Джучи пришел под бочок, свернулся теплым мурлыкающим клубком. Она гладила его, разглядывала потолок. Внизу под всеми этажами и перекрытиями шевелились корни давным-давно срубленных деревьев, чавкала черная болотная жижа, точили асфальт подземные слепые ручьи.

— Я верю… — шептала Ника и видела перед собой то смеющуюся Тишку, то невообразимо красивого Льва на фоне сумеречного неба, его серебряные глаза, луну в каждом зрачке.

Она задремала и проснулась от тихого постукивания форточки о раму. Сквозняк колыхал занавеску. В комнате было темно, негасимый фонарь под окном отчего-то угас. Кот спал, вытянув лапы. Ветер невидимо шарил по комнате, форточка тревожно звякала, занавеска гуляла. Ника встала, качнула сонной головой, пошла закрывать.

С той стороны окна, на карнизе, прижавшись всем телом к стеклу, в белой рубашке, стоял Лев.

— Открой, Ника, скорей!

Она торопливо дернула старый шпингалет. Окно распахнулось, ветер взметнул волосы, шторы, бумажки на столе. Лев бесшумно спрыгнул в комнату. Джучи подскочил, глаза загорелись, как зеленые крыжовины.

— Ну что ты? Как?

Он положил руки ей на плечи:

— Точно согласна?

— Да, Лев, да! Мне страшно, но я тебе верю.

— Не бойся. Я буду рядом. Пошли, — он погладил ее по голове, и у Ники защипало в носу. Никто не гладил ее по голове вот так. Мама не в счет. Надо идти.

Он высунулся из комнаты, мгновение прислушивался к спящей квартире, а потом, не скрываясь, уверенно, но тихо вышел. Ника на цыпочках — следом. Лев взял ее в темноте за руку, безошибочно вывел в прихожую, бесшумно повернул замок. На миг прижался ухом к входной двери — его рубашка белела в темноте, — быстро отворил.

В коридоре слабо светилась лампочка возле лифта. Подуло холодом и затхлым запахом сырых труб. Ника нашарила кеды, завязала шнурки, накинула ветровку. Тихонько протиснулась в дверь, а следом за ней серой тенью метнулся Джучи.

— Куда? Кыш! — шепотом шуганула она его. — Джучи, ну-ка, домой!

Упрямый котяра независимо повел хвостом и двинулся к лестнице.

— Пусть идет, если хочет.

— Там же опасно, ты ж говорил, а вдруг что-нибудь?

— Он сам выбрал, ты не можешь его остановить.

Джучи сурово и непреклонно глянул на нее, глаза сверкнули зеленью. Похоже, кот знал что-то такое, чего не знала она.

— Ладно, — смирилась Ника. — Только никуда не убегай. Будь рядом.

— Он разберется, он очень умный кот, — Лев бесшумно прикрыл дверь, замки тихо щелкнули. — Темные боги ночи, помогите нам.

Пока пробирались по лестнице, Ника взволнованно дышала у него за спиной. Подъезд спал. Лампочка тихонько трещала, как электрическая цикада, заблудившаяся в цветущих ночных проводах. Никогда на лестнице не было таких холодных перил. Касаясь ее крутых завитков, Ника чувствовала, как просыпаются под ладонями зубастые драконьи морды. Они крались внутри гигантской улитки, по спиральным извивам кирпичной многоэтажной раковины.

Лестница на крышу чуть скрипнула под ногами — и свежий ночной ветер растрепал Нике волосы. Но Лев не пошел к их любимому месту, он провел ее между вентиляциями, потом свернул к неприметной будке, спустился вниз — и Ника увидела перед собой узкую черную железную дверь. В центре многообещающе белела табличка с черепом и молниями.

— Тебе сюда.

— Ага, вижу, «не влезай — убьет»… А я сейчас влезу и сама всех убью, да?

— Помни, ты не должна…

— Да помню я, помню. Просто поменяться портретами.

— Да. Только через зеркало. И, главное, не слушай его!

— Хорошо. Главное — не слушать.

— Ника, — Лев развернулся, — слушай только меня. Все будет хорошо.

— Хорошо… — прошептала она.

Их дыхание смешалось. Он прижал ее к себе. Так целуется сама ночь — сладкая тьма, от которой не хочется отрываться, она плавится на губах и обжигает сердце до черной обугленной корочки.

Дверь с черепом отворилась бесшумно, впереди змеился сумрачный коридор, в глубине которого трепетал голубоватый холодный свет.

— Удачи.

— Лев! Лев! Подожди. Знаешь, я… я хотела тебе сказать… Я… фф-ух, погоди. Я тебя… Стой, у тебя ведь есть имейл? Я тебе лучше напишу потом. Когда все кончится.

Он не ответил.

Его уже не было.

Сильный запах болотной сырости тянулся навстречу.

Оторвали мишке лапу

…Одуванчики спят, закрыв зелеными ладошками желтые глаза, кошки возвращаются с крыш…

…А ты любишь ловить ангелов и отрывать им крылышки, девочка тьмы?

…Город ночью тихий и пустой, только кошачья тень крадется в шелестящей тени тополя…

…Дикая кошка не станет лазить по помойкам — она возвращается, набив живот маленькой птичьей смертью…

Никогда.

Не смейся.

Над кошкой.

* * *

Ника тихонько пробиралась вперед, старые доски чуть проседали под ногами. Коридор уперся в стеклянную дверь. Видно было, как с той стороны мигает длинная голубая трубка.

Почему-то подумалось про морг.

Голубой свет, как в морге.

— Я никогда не была в морге, — сказала самой себе Ника.

Откуда я это знаю? Откуда я знаю, а вдруг мы умираем с каждым прожитым днем, ложимся в могилу старого календаря и его странички, желтея, засыпают наши тела?

Ника потрясла головой.

Ну что за чушь могильная в голову лезет, а?!

Сквозь стекло она увидела уходящие вдаль металлические столы — и на каждом действительно неподвижно лежала она сама. Тринадцать лет, десять, шесть — она становилась все меньше, младше… Она уже не узнавала себя в девочках с бумажными лицами, с синими запекшимися губами. Из-под мертвых век медленно сочился туман.

— Девочка любит кошек, кошки любят девочку.

Ника вздрогнула.

Она готовилась, но все равно вздрогнула.

Высокая черная фигура появилась между столов.

— Я уже устал ждать тебя, Ника. Заходи же скорей. Какое зеркало ты выберешь?

Только теперь Ника поняла, что смотрит в зеркало, а не в простое стекло. Металлический зал смазался, поплыл, стекло покрылось изнутри молочной изморозью.

Ей было очень страшно.

Она вспомнила Льва, его глаза, дыхание, голос — и медленно потянула ледяную ручку зеркальной двери…

* * *

Тишка шла опустив голову, в странном оцепенении. Лес кончился. Казалось, она шагает внутри ледяного скафандра. Или внутри хрустального гроба.

Она перестала бояться, когда вылезла из могилы на дорожку. Она очень устала. Ей было все равно.

Но кошка заставляла ее идти.

Тишка несколько раз падала, кошка маячила перед лицом, урчала, терлась о щеку узкой шелковистой мордой. Заглядывала в глаза огромными золотыми глазищами. Вертикальный узкий зрачок ее расширялся. И Тишка вставала. Ей казалось, что кто-то зовет ее, только беззвучно. А кошка была этим голосом, дотянувшимся из невероятного далека.

Голос не был ни добрым, ни злым.

Он был настойчивым.

Голос был магнитом, а Тишка — железкой.

Один раз она отказалась встать. Она хотела лежать щекой на тропе и разглядывать песчинки. Попадались забавные, странных форм, похожие на маленькие каменные лица. Чем дольше она всматривалась в песок, тем крупнее становились песчинки, каменные лица приближались, готовые с шуршанием сыпаться в рот, заполнить ее пустой череп.

Левую руку резануло остро и горячо.

Тишка медленно перевернулась на спину, поднесла ладонь к глазам. На ней красовались глубокие следы острых когтей.

Она покосилась на кошку. Та коротко муркнула, прищурила глаза. Тишка уставилась в небо. Над ней шли странные серо-рыжие облака. Присмотревшись, она поняла, что облака тоже набиты песком. Вот-вот разразится шипящий песчаный дождь.

Надо идти.

Она тряхнула саднящей ладонью. Капля сорвалась и упала ей прямо в глаз.

— Ай! — прошептала Тишка.

— Быстрее, — приказал невидимый голос в голове. — Иди ко мне. Я жду.

Тишка поднялась и увидела перед собой город в красноватой дымке.

Реку и улицу.

Она встала и пошла по засыпанной песком набережной.

* * *

Комната оказалась огромной. Сумрачная, с темными углами, заставленная массивной древней мебелью.

Ника покосилась на черное пианино, покрытое трещинами и разводами. На крышке сидела кукла. В белом платье, с оторванной рукой и сиреневыми волосами. Кукла следила за ней одним глазом, вместо второго чернела дыра.

Ника поскорей отвернулась.

По центру притягивал внимание обширный квадратный стол, заставленный и заваленный книгами. У стола — старое рассохшееся кресло. По стенам — глубокие мореные шкафы, набитые потрепанными томами. На подоконниках, на полу, на стульях — всюду книги, книги, книги. Она тронула одну, с шершавой желтой бумагой, раскрытую на середине. На странице улыбался череп, обвитый змеей. Не книга, а портал в неведомый мир.

Конец ознакомительного фрагмента.

Оглавление

  • Анна Воронова. Дом тысячи кошек
Из серии: Большая книга ужасов

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Большая книга ужасов 2015 предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

Примечания

1

Стихи Николая Гумилева.

2

Речь идет о книге А. Вороновой «Лунное танго», серия «Только для девчонок», изд-во «Эксмо». (Примеч. ред.)

3

Стихи Николая Гумилева.

Смотрите также

а б в г д е ё ж з и й к л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ э ю я