Неточные совпадения
На другой день, проснувшись рано, стали отыскивать"
языка". Делали все это серьезно, не моргнув. Привели какого-то еврея и хотели сначала повесить его, но потом вспомнили, что он совсем не для того требовался, и простили. Еврей, положив руку под стегно, [Стегно́ — бедро.] свидетельствовал, что надо идти сначала на слободу Навозную, а потом кружить по полю до тех пор, пока не явится урочище, называемое Дунькиным вра́гом. Оттуда же, миновав три повёртки, идти куда глаза глядят.
— Помолчи, помолчи об этом, — торопливо отозвалась бабушка, — помни правило: «
Язык мой —
враг мой, прежде ума моего родился!»
— Не дразни судьбу, не накликай на себя! — прибавила она. — Помни:
язык мой —
враг мой!
Как беден наш
язык: хочу и не могу!..
Не передать того ни другу, ни
врагу,
Что буйствует в груди прозрачною волною:
Напрасно вечное томление сердец!
И клонит голову маститую мудрец
Пред этой ложью роковою.
Лишь у тебя, поэт, крылатый слова звук
Хватает на лету и закрепляет вдруг
И темный бред души и трав неясный запах.
Источник духовный
Днесь радости полный,
Страны всего света, слышьте,
С апостолы приимите
Росу, росу благодати,
Росу благодати.
Облак разделяше,
Языки рождаше,
Рыбарям огненная,
Евреям ужасная,
И всем
врагам страшная,
И всем и всем
врагам страшная.
— Правдой, значит, обмолвился злочестивый
язык еретика,
врага Божия, — сказал Стуколов. — Ину пору и это бывает. Сам бес, когда захочет человека в сети уловить, праведное слово иной раз молвит. И корчится сам, и в три погибели от правды-то его гнет, а все-таки ее вымолвит. И трепещет, а сказывает. Таков уже проклятый их род!..
— Что мне, мой друг, нападать-то! Она мне не
враг, а своя, родная. Мне вовсе не приятно, как о ней пустые-то
языки благовестят.
С омерзением вспомнил граф ту гнустную сплетню о Зарудине и его жене, пущенную его
врагами и не подтвердившуюся ничем, и с еще большим чувством гадливости припомнилась ему сцена в Грузине, когда Бахметьева своим сорочьим
языком — Алексей Андреевич и мысленно назвал его «сорочьим» — рассказала невиннейший девический роман Натальи Федоровны и, воспользовавшись появившимся у него, мнительного и раздраженного, подозрением, в ту же ночь отдалась ему.
—
Язык твой —
враг твой, прежде ума твоего рыщет!
Сидит сам сатана, исконный
враг человеческий, сидит он на змее трехглавныем огненныем; проворные бесы кругом его грешников мучают, над телесами их беззаконными тешатся, пилят у них руки-ноги пилами острыими, бьют их в уста камнями горячими, тянут из них жилы щипцами раскаленными, велят лизать
языком сковороды огненные, дерут им спины гребенками железными…
«Посмотрим!..» И вдруг распрямился старик,
Глаза его гневом сверкали:
«Одно повторяет твой глупый
язык:
«Поеду!» Сказать не пора ли,
Куда и зачем? Ты подумай сперва!
Не знаешь сама, что болтаешь!
Умеет ли думать твоя голова?
Врагами ты, что ли, считаешь
И мать, и отца? Или глупы они…
Что споришь ты с ними, как с ровней?
Поглубже ты в сердце свое загляни,
Вперед посмотри хладнокровней...
— Так, змий-искуситель, так!
язык мой —
враг мой. Постой, что я тебе скажу… Ах, да… три кадрили…
— Да, да… Все разболтаю:
язык мой —
враг мой, — согласился Прозоров с полукомическим вздохом.
«Надо отдать их! Надо признаться!.. Но как признаться? Как язык-то повернется на такое признанье?.. И неужели она простит и это?.. Простит! Простит наверное! Но тем-то оно горше для собственной твоей совести! Если бы возможно было тотчас же расстаться, разойтись заклятыми
врагами, это, кажись, и лучше, и легче бы мне было; но встретить в ответ на твою низость всепрощающий, любящий взгляд — это ужасно, это невыносимо!»
Решено было нарочито принять систему троек, а не десятков, в том предпочтении, что тройка, являющая собою единицу меньшую количеством чем десяток, наименее опасна для целости и стройности остальной организации, ежели бы кто по малодушию не удержал
язык свой пред
врагами.
Со времени смешения
языков в их нигилистической секте, вместе с потерей сознания о том, что честно и что бесчестно, утрачено было и всякое определенное понятие о том, кто их друзья и кто их
враги.
К тому же, на несчастье путешественника, он будучи рьяным
врагом классицизма, не знал тоже никаких и новых
языков и мог говорить только на своем родном.
— О, простите меня!
Язык мой —
враг мой! Ваша сестра очень глупа! Но вы меня вспоминали немного?
В. П. Далматов обыкновенно рассказывал что-нибудь обо мне из того немногого, что он знал, а потом и я разбалтывался, конечно, очень скромно, вечно памятуя лозунг моей жизни тогда: «
Язык твой —
враг твой, прежде ума твоего рыщет».
Смысл речи Каприви, переведенной на простой
язык, тот, что деньги нужны не для противодействия внешним
врагам, а для подкупа унтер-офицеров, с тем чтобы они были готовы действовать против подавленного рабочего народа.
Князь слушал их и понимал, даже, отуманенный ревнивым чувством, верил им, но любовь его к княжне от этого не уменьшалась. Он страшно страдал, но любил ее по-прежнему. Один нежный взгляд, одно ласковое слово разрушали козни ее
врагов, и князь Сергей Сергеевич считал ее снова чистым, безупречным существом, оклеветанным злыми
языками.
— Ну, вот уж и «шпионит»! Какие у вас, право, глупые слова всегда наготове… Вот от этого-то мне и неудивительно, что вы часто за них попадаетесь…
язык мой —
враг мой. Что такое «шпионство»? Это обидное слово и ничего более. Шпион, соглядатай — это употребляется в военное время против неприятеля, а в мирное время ничего этого нет.
— Нет, брат, это не то, — спокойно возразил Лежнев. — Ты вот мне не поверишь, а ведь он это сделал из хорошего побуждения. Право… Оно, вишь ты, и благородно, и откровенно, ну, да и поговорить представляется случай, красноречие в ход пустить; а ведь нам вот чего нужно, вот без чего мы жить не в состоянии… Ох,
язык его —
враг его… Ну, зато же он и слуга ему.
— Так-то, княжна… Давайте вашу руку, и, поверьте, вы найдете во мне самого преданного друга, который заставит замолчать злые
языки ваших
врагов, — их у вас слишком довольно, чтобы наживать новых, — и даже некоторых друзей вроде пана Кржижановского.
— Нет, — сказала она, отталкивая руку запорожца, — нет!.. покойная мать моя завещала мне возлагать всю надежду на господа, а ты — колдун;
языком твоим говорит
враг божий,
враг истины. Отойди, оставь меня, соблазнитель, — я не верю тебе! А если б и верила, то что мне в этой радости, за которую не могу и не должна благодарить Спасителя и матерь его, Пресвятую Богородицу!
— И не думал; в голове не было! А ты от кого слышал? Раз как-то с
языка сорвалось, вот и пошло гулять мое слово. И отчего им Фома так не мил? Вот подожди, Сергей, я тебя познакомлю, — прибавил он, робко взглянув на меня, как будто уже предчувствуя и во мне
врага Фоме Фомичу. — Это, брат, такой человек…
Продолжай, продолжай, молодой человек, и помни, что скромность, скромность и скромность — первые добродетели и покровители кабинет-секретаря, и что первый
враг —
язык.
Говорили, что Петр… но
язык немеет, перо не повинуется, чтобы передать все гнусные выдумки, которыми ухищрялись сделать из меня с малолетства заклятого
врага царице и сыну ее.
Язык ее хотел дать ему имена
врага божьего, колдуна, очарователя — и не смеет произнести этих слов, будто богохульство.
— Давно и я говорю: ангельская душа Михайла Аполлоныч одною ногою держится на земле, а другую занес прямо в рай. Правда, многоуважаемый друг,
язык мой —
враг мой. Поверьте, грехи мои от него, а не от сердца. Я сама добрая душа, как Бог свят.
— Я
враг Паткулю, не
языком, а делом, — отвечала дипломатка. — Впрочем, вы знаете, что я люблю политические споры. Не из возмущенного ли моря выплывают самые драгоценные перлы? Ловите их, ловите, почтеннейший генерал, как я это делаю, и простите благородной откровенности моих соотечественников, этих добрых детей природы, любящих своего государя, право, не хуже шведов.
Вот для чего я согласился действовать с тобой и впервые в жизни осквернил
язык свой ложью, которую мы произнесем перед великим князем на своих, навести согласился на отчизну одного
врага, чтоб спасти ее от многих.
— Что ты, одурела, разболталась языком-то? — говорил он, когда она вышла к нему в сени. — Знаешь ли, что это лазутчики,
враги наши, которые выведывают от тебя всякую всячину. Дойдет до ярыжек, так не оправдаешься ничем.
Вот для чего я согласился действовать с тобою и впервые в жизни осквернил
язык свой ложью, которую мы произнесем перед великим князем на своих, навести согласился на отчизну одного
врага, чтобы спасти ее от многих.
— Что ты, одурелая, распрыгалась языком-то? — говорил он, когда она вышла к нему в сени. — Знаешь ли что это соглядатаи,
враги наши, которые нарочно выведывают от тебя всякую всячину. Дойдет до ярыжек, так не отмолиться ничем.
— Яков Петрович! — закричал он тоскливо. — Я вашим
врагом никогда не бывал. Злые же люди несправедливо меня описали… С своей стороны я готов… Яков Петрович, угодно, мы с вами, Яков Петрович, вот тотчас зайдем?.. И там, от чистого сердца, как справедливо сказали вы тотчас, и
языком прямым, благородным… вот в эту кофейную: тогда все само собой объяснится, — вот как, Яков Петрович! Тогда непременно все само собой объяснится…
И чтобы понять яснее, в чем было это различие, я спросил себя: что значит слово «ближний» и слово «
враг» на евангельском
языке?
— Ну, ну, ну, ну! — сказал Соболь, успокаивая меня. — Ну! Я выпивши, потому и сказал.
Язык мой —
враг мой. Ну-с, — вздохнул он, — поели, наливки попили, а теперь на боковую.
По выходе неприятеля он подавал просьбу о денежном вспоможении для поправления дома, сожженного богопротивным
врагом во время нашествия галлов и с ними дванадесяти
язык.
А то же, что и вы.
Язык нам
враг. И батюшка Борис
Феодорыч, должно быть, это знает;
Нас от
врага он избавлять велит.
В общем, при всем внешнем различии в
языке и степени грамотности, содержание писем было утомительно однообразно: друзья предупреждали,
враги грозили, и выходило что-то вроде коротких и бездоказательных «да» и «нет».
Я хвастать-то горазд,
язык мой —
враг мой.
Но первый сердца долг к тебе, царю царей!
Все царства держатся десницею твоей.
Прославь, и возвеличь, и вознеси Россию!
Сотри ее
врагов коварну, горду выю,
Чтоб с трепетом сказать иноплеменник мог:
Языки, ведайте — велик российский бог...
Тут узнал я, что дядя его, этот разумный и многоученый муж, ревнитель целости
языка и русской самобытности, твердый и смелый обличитель торжествующей новизны и почитатель благочестивой старины, этот открытый
враг слепого подражанья иностранному — был совершенное дитя в житейском быту; жил самым невзыскательным гостем в собственном доме, предоставя все управлению жены и не обращая ни малейшего внимания на то, что вокруг него происходило; что он знал только ученый совет в Адмиралтействе да свой кабинет, в котором коптел над словарями разных славянских наречий, над старинными рукописями и церковными книгами, занимаясь корнесловием и сравнительным словопроизводством; что, не имея детей и взяв на воспитание двух родных племянников, отдал их в полное распоряжение Дарье Алексевне, которая, считая все убеждения супруга патриотическими бреднями, наняла к мальчикам француза-гувернера и поместила его возле самого кабинета своего мужа; что родные его жены (Хвостовы), часто у ней гостившие, сама Дарья Алексевна и племянники говорили при дяде всегда по-французски…