Неточные совпадения
Несмотря на то, что недослушанный план Сергея Ивановича о том, как освобожденный сорокамиллионный мир Славян должен вместе с Россией начать новую
эпоху в
истории, очень заинтересовал его, как нечто совершенно новое для него, несмотря на то, что и любопытство и беспокойство о том, зачем его звали, тревожили его, — как только он остался один, выйдя из гостиной, он тотчас же вспомнил свои утренние мысли.
«Ну, — говорил он ему, — излагай мне свои воззрения на жизнь, братец: ведь в вас, говорят, вся сила и будущность России, от вас начнется новая
эпоха в
истории, — вы нам дадите и язык настоящий и законы».
Но с той поры, как социал-демократия Германии получила большинство в рейхстаге и Шейдеман сел в кресло председателя, — Клим Иванович Самгин вспомнил, что он живет в
эпоху, когда возможны фигуры Жореса, Вандервельде, Брантинга, Пабло Иглезиаса, Евгения Дебса, Бебеля и еще многих, чьи имена уже стали достоянием
истории.
Это качество скрыто глубоко в области эмоции, и оно обеспечивает человеку полную свободу, полную независимость мысли от насилия
истории,
эпохи, класса.
Мельком, словно во сне, припоминались некоторым старикам примеры из
истории, а в особенности из
эпохи, когда градоначальствовал Бородавкин, который навел в город оловянных солдатиков и однажды, в минуту безумной отваги, скомандовал им:"Ломай!"Но ведь тогда все-таки была война, а теперь… без всякого повода… среди глубокого земского мира…
Cемен Константинович Двоекуров градоначальствовал в Глупове с 1762 по 1770 год. Подробного описания его градоначальствования не найдено, но, судя по тому, что оно соответствовало первым и притом самым блестящим годам екатерининской
эпохи, следует предполагать, что для Глупова это было едва ли не лучшее время в его
истории.
В техническую
эпоху происходит также активное вступление в
историю огромных человеческих масс, и происходит как раз тогда, когда они потеряли свои религиозные верования; массы, которые не следует отождествлять с трудящимися классами.
Сколь знаменательно появление Эккегарта еще в католическую
эпоху германской
истории, но уже на пороге нового времени, накануне реформации, как прообраз, предуказующий какую-то фатальную обреченность германского гения к извращению христианства в сторону религиозного монизма, пантеизма, буддизма, неоплатонизма, имманентизма!
История догматических движений в
эпоху вселенских соборов.
Этими примерами ведь полна ветхозаветная
история, притом именно
эпоха подзаконности (чем так и соблазняются при чтении Библии Толстой, М.
Два врага, обезображенные голодом, умерли, их съели какие-нибудь ракообразные животные… корабль догнивает — смоленый канат качается себе по мутным волнам в темноте, холод страшный, звери вымирают,
история уже умерла, и место расчищено для новой жизни: наша
эпоха зачислится в четвертую формацию, то есть если новый мир дойдет до того, что сумеет считать до четырех.
Но трагический опыт ужасающей комедии
истории подготовляет совершенно новую
эпоху в судьбах человека.
Наряду с горьким и довольно пессимистическим чувством
истории во мне осталось упование на наступление новой творческой
эпохи в христианстве.
Я совершенно отрицательно всегда относился к этическому формализму Канта, к категорическому императиву, к закрытию вещей в себе и невозможности, по Канту, духовного опыта, к религии в пределах разума, к крайнему преувеличению значения математического естествознания, соответствующего лишь одной
эпохе в
истории науки.
Но в данный час
истории христианство находится в антракте между двумя
эпохами, и этим, вероятно, объясняется, что оно не играет той активной роли, какую должно было бы играть.
Русский культурный ренессанс начала века был одной из самых утонченных
эпох в
истории русской культуры.
Практический же вывод из моей веры оборачивается обвинением против моей
эпохи: будьте человечны в одну из самых бесчеловечных
эпох мировой
истории, храните образ человека, он есть образ Божий.
Начало XIX в., Александровская
эпоха — одна из самых интересных в петербургском периоде русской
истории.
Историческое введение. Определение русского национального типа. Восток и Запад. Противоположности русской души. Прерывность русской
истории. Русская религиозность. Москва — Третий Рим. Раскол XVII в. Реформа Петра. Масонство.
Эпоха Александра I. Декабристы. Пушкин. Русская интеллигенция. Радищев. Интеллигенция и действительность. Трагическая судьба философии. Влияние немецкого идеализма.
История русского народа одна из самых мучительных
историй: борьба с татарскими нашествиями и татарским игом, всегдашняя гипертрофия государства, тоталитарный режим Московского царства, смутная
эпоха, раскол, насильственный характер петровской реформы, крепостное право, которое было самой страшной язвой русской жизни, гонения на интеллигенцию, казнь декабристов, жуткий режим прусского юнкера Николая I, безграмотность народной массы, которую держали в тьме из страха, неизбежность революции для разрешения конфликтов и противоречий и ее насильственный и кровавый характер и, наконец, самая страшная в мировой
истории война.
Это значит, что Вл. Соловьев был сверхконфессионален, верил в возможность новой
эпохи в
истории христианства.
Припомните: разве
история не была многократно свидетельницей мрачных и жестоких
эпох, когда общество, гонимое паникой, перестает верить в освежающую силу знания и ищет спасения в невежестве? Когда мысль человеческая осуждается на бездействие, а действительное знание заменяется массою бесполезностей, которые отдают жизнь в жертву неосмысленности; когда идеалы меркнут, а на верования и убеждения налагается безусловный запрет?.. Где ручательство, что подобные
эпохи не могут повториться и впредь?
Нет ни малейшего преувеличения в том, что я сообщал в тех очерках о ее изумительной памяти и любознательности во всем, что —
история, политика, наполеоновская
эпоха, война 1812 года.
Этот журнал, свои дела, женитьба поглощали его совершенно. Я видал его в конторе, на Невском, в театрах (и то редко); но не помню, чтобы он устраивал что-нибудь общелитераторское, в чем сказывалась бы близость великой исторической годовщины, расколовшей
историю России на две
эпохи: рабовладельчества и падения его.
Я вспомнил тогда, что один из моих собратов (и когда-то сотрудников), поэт Н.В.Берг, когда-то хорошо был знаком с
историей отношений Тургенева к Виардо, теперь только отошедшей в царство теней (я пишу это в начале мая 1910 года), и он был того мнения, что, по крайней мере тогда (то есть в конце 40-х годов), вряд ли было между ними что-нибудь серьезное, но другой его бывший приятель Некрасов был в ту же
эпоху свидетелем припадков любовной горести Тургенева, которые прямо показывали, что тут была не одна"платоническая"любовь.
Не нужно забывать и того, что на таких театрах, как"Porte St.Martin"и"Ambigu", развился и исторический театр с
эпохи В.Гюго и А.Дюма-отца. Все эти исторические представления — конечно, невысокого образца в художественном смысле; но они давали бойкие и яркие картины крупнейших моментов новой французской
истории. В скольких пьесах Дюма-отца и его сверстников (вплоть до конца 60-х годов) великая революция являлась главной всепоглощающей темой.
Мелэнг (Melingue) оставался долгие годы героем пьес"плаща и шпаги" — драм из
истории Франции, особенно
эпохи Возрождения и XVII века.
В школе старика Рикура я слышал самую высшую"читку"(как у нас говорят актеры) и знакомился по его интересным, живым рассказам со всей
историей парижских театров, по меньшей мере с
эпохи июльской революции, то есть за целых тридцать пять лет.
В мировой
истории человечества и во всей культуре человечества многое должно еще произойти, прежде чем станет возможным вступить в новую религиозную
эпоху.
Как можно отстоять религиозный смысл
истории, если произошел такой крах с самой религиозной
эпохой, что пропала у человечества охота религиозно организовать жизнь и религиозно направить
историю?
Тот же диалектический процесс совершается в творении, но таинственно отраженным:
история мира проходит
эпохи Отца, Сына и Духа.
Религиозная миссия нашей
эпохи не есть уже отрицание
истории, а новое ее утверждение, не есть отрицание земли, а новое ее утверждение, новое творчество.
Ныне мы вступаем в
эпоху мирового религиозного кризиса, и развитие религиозного сознания может продолжиться лишь в связи с положительным обращением к
истории и земле.
История знает более сильные, более творческие религиозные
эпохи, ознаменованные появлением религиозных гениев, пророков и святых.
Средние века — самая загадочная и чарующая
эпоха мировой
истории, полная антитезисов и противоречий.
Предоставляя решение настоящего вопроса
истории, с благоговением преклоняемся перед роком, судившим нам зреть святую минуту пробуждения, видеть лучших людей
эпохи, оплаканной в незабвенных стихах Хомякова, и можем только воскликнуть со многими: поистине велик твой Бог, земля русская!
В один прекрасный день он получил по городской почте письмо, в котором довольно красивым женским почерком было выражено, что «слух о женском приюте, основанном им, Белоярцевым, разнесся повсюду и обрадовал не одно угнетенное женское сердце; что имя его будет более драгоценным достоянием
истории, чем имена всех людей, величаемых ею героями и спасителями; что с него только начинается новая
эпоха для лишенных всех прав и обессиленных воспитанием русских женщин» и т. п.
Эта
эпоха возрождения с людьми, не получившими в наследие ни одного гроша, не взявшими в напутствие ни одного доброго завета, поистине должна считаться одною из великих, поэтических
эпох нашей
истории. Что влекло этих сепаратистов, как не чувство добра и справедливости? Кто вел их? Кто хоть на время подавил в них дух обуявшего нацию себялюбия, двоедушия и продажности?
Приближались летние месяцы 1831 года, принадлежащие к тяжким
эпохам новейшей русской
истории. Шла ожесточенная борьба и на окраинах, а внутри России свирепствовала холера, сопровождаемая народными волнениями и бунтом военных поселян.
Я, когда вышел из университета, то много занимался русской
историей, и меня всегда и больше всего поражала
эпоха междуцарствия: страшная пора — Москва без царя, неприятель и неприятель всякий, — поляки, украинцы и даже черкесы, — в самом центре государства; Москва приказывает, грозит, молит к Казани, к Вологде, к Новгороду, — отовсюду молчание, и потом вдруг, как бы мгновенно, пробудилось сознание опасности; все разом встало, сплотилось, в год какой-нибудь вышвырнули неприятеля; и покуда, заметьте, шла вся эта неурядица, самым правильным образом происходил суд, собирались подати, формировались новые рати, и вряд ли это не народная наша черта: мы не любим приказаний; нам не по сердцу чересчур бдительная опека правительства; отпусти нас посвободнее, может быть, мы и сами пойдем по тому же пути, который нам указывают; но если же заставят нас идти, то непременно возопием; оттуда же, мне кажется, происходит и ненависть ко всякого рода воеводам.
Но в более глубоком смысле вся новая
история с ее рационализмом, позитивизмом, научностью была ночной, а не дневной
эпохой — в ней померкло солнце мира, погас высший свет, все освещение было искусственным и посредственным.
Наша
эпоха самая не архитектурная и самая не скульптурная из всех
эпох мировой
истории.
Он не рисовал широких картин
эпохи, как это делал, например, читавший у нас новую
историю профессор Н. И. Кареев.
На грани новой
истории стоят зловещие образы двух «интеллигентов» — Гамлета и Дон-Кихота, знаменующие наступление
эпохи полного разрыва между мыслью и чувством,
эпохи исчезновения всякого непосредственного душевного движения.
Действительно, несмотря на свое иноземное происхождение она так сроднилась с Россией, что составляла с ней одно целое, недаром русская
история приняла для целой
эпохи название «екатерининской».
…Странно, я писал сегодня о высочайших вершинах в человеческой
истории, я все время дышал чистейшим горным воздухом мысли, а внутри как-то облачно, паутинно и крестом — какой-то четырехлапый икс. Или это мои лапы, и все оттого, что они были долго у меня перед глазами — мои лохматые лапы. Я не люблю говорить о них — и не люблю их: это след дикой
эпохи. Неужели во мне действительно —
Если бы эта тетрадь Алфимова сохранилась бы до настоящего времени, она была бы драгоценным материалом для обрисовки нравов той
эпохи, к которой относилась. Это было собрание не только финансовых, но и семейных тайн многих выдающихся и известных лиц Петербурга, в ней была
история их кредитоспособности, фамилии и адреса содержанок женатых людей и кандидаток в них. В этой тетради была канва для всевозможного рода шантажа, по которой искусный и беззастенчивый человек мог вышивать желательные для него узоры.
Водопьянов ловко подбирал доводы к своим положениям;
история гражданская и библейская давала ему бездну примеров участия неизвестных нам сил в делах смертных, причем он с удивительною памятливостью перечислял эти явления; в философии разных
эпох он черпал доказательства вечности духа и неземного его происхождения; в религиях находил сходство со спиритскими верованиями.
Русская
история представлялась ему лишенной смысла и связи, не принадлежащей ни к Востоку, ни к Западу — отражение той потери культурного стиля и единства, которая характерна для Петровской
эпохи.
— А тогда что же? Кто с вами? И что вы хотите делать? Сложить руки на груди, вздыхать о погибшей революции и негодовать? Разводить курочек и поросяточек? Кто в такие
эпохи не находит себе дела, тех
история выбрасывает на задний двор. «Хамы» делают революцию, льют потоками чужую кровь, — да! Но еще больше льют свою собственную. А благородные интеллигенты, «истинные» революционеры, только смотрят и негодуют!..