Неточные совпадения
Лысый, свежий
старик, с широкою рыжею бородой, седою у
щек, отворил ворота, прижавшись к верее, чтобы пропустить тройку.
Правда, некогда правильные и теперь еще приятные черты лица его немного изменились,
щеки повисли, частые морщины лучеобразно расположились около глаз, иных зубов уже нет, как сказал Саади, по уверению Пушкина; русые волосы, по крайней мере все те, которые остались в целости, превратились в лиловые благодаря составу, купленному на Роменской конной ярмарке у жида, выдававшего себя за армянина; но Вячеслав Илларионович выступает бойко, смеется звонко, позвякивает шпорами, крутит усы, наконец называет себя старым кавалеристом, между тем как известно, что настоящие
старики сами никогда не называют себя
стариками.
«Старшие!» — подумал я и не без сожаления поглядел на бедного
старика. Он ощупался, достал из-за пазухи кусок черствого хлеба и принялся сосать, как дитя, с усилием втягивая и без того впалые
щеки.
«Чего,
старик, разжалобился?» Но Хорь подпирал
щеку рукой, закрывал глаза и продолжал жаловаться на свою долю…
Все солдаты казались курносыми, стояли они, должно быть, давно,
щеки у них синеватые от холода. Невольно явилась мысль, что такие плохонькие поставлены нарочно для того, чтоб люди не боялись их. Люди и не боялись, стоя почти грудь с грудью к солдатам, они посматривали на них снисходительно, с сожалением;
старик в полушубке и в меховой шапке с наушниками говорил взводному...
Из обеих дверей выскочили, точно обожженные, подростки, девицы и юноши, расталкивая их, внушительно спустились с лестницы бородатые, тощие
старики, в длинных одеждах, в ермолках и бархатных измятых картузах, с седыми локонами на
щеках поверх бороды, старухи в салопах и бурнусах, все они бормотали, кричали, стонали, кланяясь, размахивая руками.
Это было очень оглушительно, а когда мальчики кончили петь, стало очень душно. Настоящий
Старик отирал платком вспотевшее лицо свое. Климу показалось, что, кроме пота, по
щекам деда текут и слезы. Раздачи подарков не стали дожидаться — у Клима разболелась голова. Дорогой он спросил дедушку...
Загнали во двор
старика, продавца красных воздушных пузырей, огромная гроздь их колебалась над его головой; потом вошел прилично одетый человек, с подвязанной черным платком
щекою; очень сконфуженный, он, ни на кого не глядя, скрылся в глубине двора, за углом дома. Клим понял его, он тоже чувствовал себя сконфуженно и глупо. Он стоял в тени, за грудой ящиков со стеклами для ламп, и слушал ленивенькую беседу полицейских с карманником.
«Она, может быть, у него за ширмами, может быть уже спит», — кольнуло его в сердце. Федор Павлович от окна отошел. «Это он в окошко ее высматривал, стало быть, ее нет: чего ему в темноту смотреть?.. нетерпение значит пожирает…» Митя тотчас подскочил и опять стал глядеть в окно.
Старик уже сидел пред столиком, видимо пригорюнившись. Наконец облокотился и приложил правую ладонь к
щеке. Митя жадно вглядывался.
Трижды, со
щеки на
щеку, расцеловался с Дмитрием Петровичем Зиновий Алексеич. Весел
старик был и радошен. Ни с того ни с сего стал «куманьком» да «сватушкой» звать Веденеева, а посматривая, как он и Наташа друг на дружку поглядывают, такие мысли раскидывал на разуме: «Чего еще тянуть-то? По рукам бы — и дело с концом».
Ему было очень тяжело; он бросил милую записку доброго профессора на стол, прошелся раза два по комнатке и, совершенно уничтоженный горестью, бросился на свою кровать; слезы потихоньку скатывались со
щек его; ему так живо представлялась убогая комната и в ней его мать, страждущая, слабая, может быть, умирающая, — возле
старик, печальный и убитый.
Смотрим: невдалеке от дороги, у развалившихся ворот, от которых остались одни покосившиеся набок столбы, стоит
старик в засаленном стеганом архалуке, из которого местами торчит вата, и держит руку щитком над глазами, всматриваясь в нас. На голове у него теплый картуз,
щеки и губы обвисли, борода не брита, жидкие волосы развеваются по ветру; в левой руке березовая палка, которую он тщетно старается установить.
Сергей не хотел будить дедушку, но это сделал за него Арто. Он в одно мгновение отыскал
старика среди груды валявшихся на полу тел и, прежде чем тот успел опомниться, облизал ему с радостным визгом
щеки, глаза, нос и рот. Дедушка проснулся, увидел на шее пуделя веревку, увидел лежащего рядом с собой, покрытого пылью мальчика и понял все. Он обратился было к Сергею за разъяснениями, но не мог ничего добиться. Мальчик уже спал, разметав в стороны руки и широко раскрыв рот.
Михаил Поликарпович после того, подсел к сыну и — нет-нет, да и погладит его по голове. Все эти нежности отца растрогали, наконец, Павла до глубины души. Он вдруг схватил и обнял
старика, начал целовать его в грудь, лицо,
щеки.
Человек, верующий в бога-Христа, паки грядущего со славою судить и казнить живых и мертвых, не может верить в Христа, повелевающего подставлять
щеку обидчику, не судить, прощать и любить врагов; человек, верующий в боговдохновенность ветхого завета и святость Давида, завещающего на смертном одре убийство
старика, оскорбившего его и которого он сам не мог убить, так как был связан клятвой (3-я кн.
— Жены лишился, — отвечал
старик, и по его толстым, отвислым
щекам потекли слезы.
— Я знаю, Нелли, что твою мать погубил злой человек, злой и безнравственный, но знаю тоже, что она отца своего любила и почитала, — с волнением произнес
старик, продолжая гладить Нелли по головке и не стерпев, чтоб не бросить нам в эту минуту этот вызов. Легкая краска покрыла его бледные
щеки; он старался не взглядывать на нас.
Я едва верил глазам своим. Кровь бросилась в голову
старика и залила его
щеки; он вздрогнул. Анна Андреевна стояла, сложив руки, и с мольбою смотрела на него. Лицо ее просияло светлою, радостною надеждою. Эта краска в лице, это смущение
старика перед нами… да, она не ошиблась, она понимала теперь, как пропал ее медальон!
— Что это такое? — сказала тревожно Александра Ивановна и, встав, поглядела через плечо мужа в листок, прочла что-то молча глазами и молча же села на прежнее место. По
щекам ее текли две длинные, серьезные слезы, которые заметил и Подозеров, и генерал, и оба отгадали в чем дело, и
старик продолжал чтение.
Оленин оглянулся на странный звук его голоса:
старик плакал. Слезы стояли в его глазах, и одна текла по
щеке.
Это был
старик с худощавым лицом, сильно впавшими
щеками, тонкими губами и острым проницательным взглядом.
Трехцветный
старик (белая борода — розовые
щеки — голубые глаза) выбрасывал из лошадиных стойл навоз, когда скрипнула калитка и во двор стали входить приезжие ораторы — Ведерников, Лелька, Юрка и за ними — несколько мужиков-колхозников ихней деревни.
Заговорил крепкий
старик; на лице его было три цвета: снежно-белый — от бороды и волос, розовый — от
щек и ярко-голубой — от глаз. Он сказал...
И замолчал, как ушибленный по голове чем-то тяжёлым: опираясь спиною о край стола, отец забросил левую руку назад и царапал стол ногтями, показывая сыну толстый, тёмный язык. Левая нога шаркала по полу, как бы ища опоры, рука тяжело повисла, пальцы её жалобно сложились горсточкой, точно у нищего, правый глаз, мутно-красный и словно мёртвый, полно налился кровью и слезой, а в левом горел зелёный огонь. Судорожно дёргая углом рта,
старик надувал
щёку и пыхтел...
Лицо
старика, огромное и багровое, странно изменилось,
щёки оплыли, точно тесто, зрачки слились с белками в мутные, серо-зелёные пятна, борода тряслась, и красные руки мяли картуз. Вот он двинул ногой в сторону Палаги и рыкнул...
Он умилялся её правдивостью, мягким задором, прозрачным взглядом ласковых глаз и вспоминал её смех — негромкий, бархатистый и светлый. Смеясь, она почти не открывала рта, ровный рядок её белых зубов был чуть виден; всегда при смехе уши у неё краснели, она встряхивала головой, на
щёки осыпались светлые кудри, она поднимала руки, оправляя их; тогда
старик видел, как сильно растёт её грудь, и думал...
Память Ильи вызвала из прошлого образ деда Еремея.
Старик говорил, потрясая головой, со слезами на
щеках...
То он видел перед собой силача Абунунцал-Хана, как он, придерживая рукою отрубленную, висящую
щеку, с кинжалом в руке бросился на врага; то видел слабого, бескровного
старика Воронцова с его хитрым белым лицом и слышал его мягкий голос; то видел сына Юсуфа, то жену Софиат, то бледное, с рыжей бородой и прищуренными глазами, лицо врага своего Шамиля.
(Прим. автора.)] и всё, что может пить, от грудного младенца до дряхлого
старика, пьет допьяна целительный, благодатный, богатырский напиток, и дивно исчезают все недуги голодной зимы и даже старости: полнотой одеваются осунувшиеся лица, румянцем здоровья покрываются бледные, впалые
щеки.
Голос
старика Дерфельдена дрогнул, и две крупные слезы скатились по его
щекам.
Фома смотрел на Щурова и удивлялся. Это был совсем не тот
старик, что недавно еще говорил словами прозорливца речи о дьяволе… И лицо и глаза у него тогда другие были, — а теперь он смотрел жестко, безжалостно, и на
щеках, около ноздрей, жадно вздрагивали какие-то жилки. Фома видел, что, если не заплатить ему в срок, — он действительно тотчас же опорочит фирму протестом векселей…
Старик крепко потер бурую, дряблую
щеку, снова улыбаясь добродушно и весело.
В камнях два рыбака: один —
старик, в соломенной шляпе, с толстым лицом в седой щетине на
щеках, губах и подбородке, глаза у него заплыли жиром, нос красный, руки бронзовые от загара. Высунув далеко в море гибкое удилище, он сидит на камне, свесив волосатые ноги в зеленую воду, волна, подпрыгнув, касается их, с темных пальцев падают в море тяжелые светлые капли.
Старик молчал и крупные слезы струились по его
щекам. Самое воспоминание о застенке, в котором он уже побывал в молодые годы, производило на него панический страх, не прошедший в десятки лет. Страх этот снова охватил его внутреннею дрожью и невольно вызвал на глаза слезы, как бы от пережитых вновь мук. А между тем, он понимал, что угроза Кузьмы, которому он сам выложил всю свою жизнь, может быть осуществлена, и «застенок» является уже не далеким прошедшим, а близким будущим.
Старик стоял на коленах; он молился… слезы текли по изрытым его
щекам.
Обвив левою рукою шею
старика, он то прижимался к нему, когда встречал экипаж, с громом на них наезжавший, то ласково трепал его ручонкою по
щеке, миловал его, то с любопытством указывал на высокие домы и церкви, на флаги кораблей, на золотую иглу адмиралтейского шпица.
Они спешили. День был жаркий. Лицо молодой женщины разгорелось,
щеки малютки алели — слуга убеждал отдать ему драгоценное бремя; но мать не соглашалась, как бы боясь поручить его хилым рукам
старика, из которых какая-нибудь новая цыганка могла бы вырвать.
Как ни подкреплял себя молодой рыбак мыслью, что поступком своим освободил
старика отца от неправого дела, освободил его от греха тяжкого, как ни тверда была в нем вера в провидение, со всем тем он не в силах удержать слез, которые сами собою текут по молодым
щекам его…
Не зная Глеба и отношений его к домашним, можно было в самом деле подумать, взглянув в эту минуту на Гришку, что он в грош не ставил
старика и на волос его не боялся; молодецкая выходка приемыша показывала в нем желание занять выгодное место в мнении нового товарища. Даже
щеки его разгорелись: так усердно добивался он этой цели.
С этими словами она поцеловала
старика в обе
щеки и вприпрыжку побежала из сада.
Ему представились, всплыли внезапно, как всегда в полузабытье, обе «рожи» мужиков: круглые
щеки «Митюньки», с козырьком фуражки, переломленным посредине лба, и морщинистое маленькое лицо
старика, в низкой шляпенке, с курчавыми седеющими волосами, в верблюжьем зипуне.
Великий князь взглянул на своего спутника, взглянул на спутника великой княгини и опять на своего. Лица незнакомые, оба с мечами наголо, кругом его дворчан все чужие! Он обомлел: смертная бледность покрыла
щеки его; несчастный
старик готов был упасть в обморок и остановил своего коня. Молодая княгиня, ничего не понимая, смотрела с каким-то ребяческим кокетством на своего пригожего оруженосца. Она была в мужской одежде — прекраснее мальчика не видано, — но литвянка умела ловко выказать, что она женщина.
Она подстилает вам ровный, как скатерть, путь, румянит
щеки красавицы, сбрасывает несколько лет с плеч
старика, все в это время оживляется.
Старик Цыбукин разбежался, и сел молодцевато, и взял вожжи. Анисим поцеловался с Варварой, с Аксиньей и с братом. На крыльце стояла также Липа, стояла неподвижно и смотрела в сторону, как будто вышла не провожать, а так, неизвестно зачем. Анисим подошел к ней и прикоснулся губами к ее
щеке слегка, чуть-чуть.
Желтые
щеки и лоб
старика медленно окрасились в багровый цвет, казалось, что и белая борода его тоже порозовела у корней волос.
Отставной «сражант» был высокого роста
старик, жилистый и прямой, с желто-седыми бакенами, небритым подбородком и целой сетью морщин на
щеках и на лбу.
Бучинский шустро семенил по конторе и перекатывался из угла в угол, как капля ртути; он успевал отвечать зараз двоим, а третьему рассыпался сухим дребезжащим смехом, как смеются на сцене плохие комики. Доктор сидел уже за яичницей-глазуньей, которую уписывал за обе
щеки с завидным аппетитом; Безматерных сидел в ожидании пунша в углу и глупо хлопал глазами. Только когда в контору вошла Аксинья с кринкой молока,
старик ожил и заговорил...
— Этакая изъедуга-баба, — проговорил
старик. — Из
щеки в
щеку так и нажаривает? Ловко… А он только мигает, Мишка-то?
Старик крякнул, взял шапку и пошел к старосте. Уже темнело. Антип Седельников паял что-то около печи, надувая
щеки; было угарно. Дети его, тощие, неумытые, не лучше чикильдеевских, возились на полу; некрасивая, весноватая жена с большим животом мотала шелк. Это была несчастная, убогая семья, и только один Антип выглядел молодцом и красавцем. На скамье в ряд стояло пять самоваров.
Старик помолился на Баттенберга и сказал...
Антип надувал
щеки, огонь гудел и шипел, отсвечивая в самоварах.
Старик помял шапку и сказал, подумав...