Неточные совпадения
Со своей стороны Чичиков оглянул также, насколько позволяло приличие,
брата Василия. Он был ростом пониже Платона, волосом темней его и лицом далеко
не так красив; но в
чертах его лица было много жизни и одушевленья. Видно было, что он
не пребывал в дремоте и спячке.
— Вот в рассуждении того теперь идет речь, панове добродийство, — да вы, может быть, и сами лучше это знаете, — что многие запорожцы позадолжались в шинки жидам и своим
братьям столько, что ни один
черт теперь и веры неймет. Потом опять в рассуждении того пойдет речь, что есть много таких хлопцев, которые еще и в глаза
не видали, что такое война, тогда как молодому человеку, — и сами знаете, панове, — без войны
не можно пробыть. Какой и запорожец из него, если он еще ни разу
не бил бусурмена?
Рассказы и болтовня среди собравшейся толпы, лениво отдыхавшей на земле, часто так были смешны и дышали такою силою живого рассказа, что нужно было иметь всю хладнокровную наружность запорожца, чтобы сохранять неподвижное выражение лица,
не моргнув даже усом, — резкая
черта, которою отличается доныне от других
братьев своих южный россиянин.
— Мы никогда еще, — продолжал длинный жид, —
не снюхивались с неприятелями. А католиков мы и знать
не хотим: пусть им
черт приснится! Мы с запорожцами, как
братья родные…
— То есть
не в сумасшедшие. Я,
брат, кажется, слишком тебе разболтался… Поразило, видишь ли, его давеча то, что тебя один только этот пункт интересует; теперь ясно, почему интересует; зная все обстоятельства… и как это тебя раздражило тогда и вместе с болезнью сплелось… Я,
брат, пьян немного, только
черт его знает, у него какая-то есть своя идея… Я тебе говорю: на душевных болезнях помешался. А только ты плюнь…
Народу было пропасть, и в кавалерах
не было недостатка; штатские более теснились вдоль стен, но военные танцевали усердно, особенно один из них, который прожил недель шесть в Париже, где он выучился разным залихватским восклицаньям вроде: «Zut», «Ah fichtrrre», «Pst, pst, mon bibi» [«Зют», «
Черт возьми», «Пст, пст, моя крошка» (фр.).] и т.п. Он произносил их в совершенстве, с настоящим парижским шиком,и в то же время говорил «si j’aurais» вместо «si j’avais», [Неправильное употребление условного наклонения вместо прошедшего: «если б я имел» (фр.).] «absolument» [Безусловно (фр.).] в смысле: «непременно», словом, выражался на том великорусско-французском наречии, над которым так смеются французы, когда они
не имеют нужды уверять нашу
братью, что мы говорим на их языке, как ангелы, «comme des anges».
— А я,
брат, к
черту иду! Ухайдакался. Кончен. Строил, строил, а ничего фундаментального
не выстроил.
— Тихонько — можно, — сказал Лютов. — Да и кто здесь знает, что такое конституция, с чем ее едят? Кому она тут нужна? А слышал ты: будто в Петербурге какие-то хлысты, анархо-теологи, вообще —
черти не нашего бога, что-то вроде цезаропапизма проповедуют? Это,
брат, замечательно! — шептал он, наклоняясь к Самгину. — Это — очень дальновидно! Попы, люди чисто русской крови, должны сказать свое слово! Пора. Они — скажут, увидишь!
— Моралист, хех! Неплохое ремесло. Ну-ко, выпьем, моралист! Легко,
брат, убеждать людей, что они — дрянь и жизнь их — дрянь, они этому тоже легко верят,
черт их знает почему! Именно эта их вера и создает тебе и подобным репутации мудрецов. Ты —
не обижайся, — попросил он, хлопнув ладонью по колену Самгина. — Это я говорю для упражнения в острословии. Обязательно, братец мой, быть остроумным, ибо чем еще я куплю себе кусок удовольствия?
— Да я…
не знаю! — сказал Дронов, втискивая себя в кресло, и заговорил несколько спокойней, вдумчивее: — Может — я
не радуюсь, а боюсь. Знаешь, человек я пьяный и вообще ни к
черту не годный, и все-таки —
не глуп. Это,
брат, очень обидно —
не дурак, а никуда
не годен. Да. Так вот, знаешь, вижу я всяких людей, одни делают политику, другие — подлости, воров развелось до того много, что придут немцы, а им грабить нечего! Немцев —
не жаль, им так и надо, им в наказание — Наполеонов счастье. А Россию — жалко.
— Сочинил — Савва Мамонтов, миллионер, железные дороги строил, художников подкармливал, оперетки писал. Есть такие французы? Нет таких французов.
Не может быть, — добавил он сердито. — Это только у нас бывает. У нас,
брат Всеволод, каждый рядится… несоответственно своему званию. И — силам. Все ходят в чужих шляпах. И
не потому, что чужая — красивее, а…
черт знает почему! Вдруг — революционер, а — почему? — Он подошел к столу, взял бутылку и, наливая вино, пробормотал...
— Во сне сколько ни ешь — сыт
не будешь, а ты — во сне онучи жуешь. Какие мы хозяева на земле? Мой сын, студент второго курса, в хозяйстве понимает больше нас. Теперь,
брат, живут по жидовской науке политической экономии, ее даже девчонки учат. Продавай все и — едем! Там деньги сделать можно, а здесь — жиды, Варавки,
черт знает что… Продавай…
— Состязание жуликов.
Не зря,
брат, московские жулики славятся. Как Варвару нагрели с этой идиотской закладной,
черт их души возьми!
Не брезглив я,
не злой человек, а все-таки, будь моя власть, я бы половину московских жителей в Сибирь перевез, в Якутку, в Камчатку, вообще — в глухие места. Пускай там, сукины дети, жрут друг друга — оттуда в Европы никакой вопль
не долетит.
— А что же? Смеяться? Это,
брат, вовсе
не смешно, — резко говорил Макаров. — То есть — смешно, да… Пей! Вопрошатель.
Черт знает что… Мы, русские, кажется, можем только водку пить, и безумными словами все ломать, искажать, и жутко смеяться над собою, и вообще…
— Ну,
черт с тобой! — говорил Тарантьев, неловко пролезая в дверь. — Ты,
брат, нынче что-то… того… Вот поговори-ка с Иваном Матвеичем да попробуй денег
не привезти.
— Ну,
брат, шалишь: у нее сегодня сеанс с Лепешкиным, — уверял «Моисей», направляясь к выходу из буфета; с половины дороги он вернулся к Привалову, долго грозил ему пальцем, ухмыляясь глупейшей пьяной улыбкой и покачивая головой, и, наконец, проговорил: — А ты,
брат, Привалов, ничего… Хе-хе! Нет,
не ошибся!.. У этой Тонечки,
черт ее возьми, такие амуры!.. А грудь?.. Ну, да тебе это лучше знать…
— Э,
черт! — вскинулся вдруг Иван Федорович с перекосившимся от злобы лицом. — Что ты все об своей жизни трусишь! Все эти угрозы
брата Дмитрия только азартные слова и больше ничего.
Не убьет он тебя; убьет, да
не тебя!
— Как так твоя мать? — пробормотал он,
не понимая. — Ты за что это? Ты про какую мать?.. да разве она… Ах,
черт! Да ведь она и твоя! Ах,
черт! Ну это,
брат, затмение как никогда, извини, а я думал, Иван… Хе-хе-хе! — Он остановился. Длинная, пьяная, полубессмысленная усмешка раздвинула его лицо. И вот вдруг в это самое мгновение раздался в сенях страшный шум и гром, послышались неистовые крики, дверь распахнулась и в залу влетел Дмитрий Федорович. Старик бросился к Ивану в испуге...
— Ну хорошо, хорошо. Здесь,
брат, только поют и пляшут, а впрочем,
черт! подожди… Кушай пока, ешь, пей, веселись. Денег
не надо ли?
— Верю, потому что ты сказал, но
черт вас возьми опять-таки с твоим
братом Иваном!
Не поймете вы никто, что его и без Катерины Ивановны можно весьма
не любить. И за что я его стану любить,
черт возьми! Ведь удостоивает же он меня сам ругать. Почему же я его
не имею права ругать?
Не получая ответа, я взглянул на В., но вместо него, казалось, был его старший
брат, с посоловелым лицом, с опустившимися
чертами, — он ахал и беспокоился.
—
Не поможет!
не поможет,
брат! Визжи себе хоть
чертом,
не только бабою, меня
не проведешь! — и толкнул его в темную комору так, что бедный пленник застонал, упавши на пол, а сам в сопровождении десятского отправился в хату писаря, и вслед за ними, как пароход, задымился винокур.
Зуев привез мне портрет
брата Петра, которого я оставил пажом. Теперь ему 28 лет. Ни одной знакомой
черты не нахожу — все новое, между тем — родное. Часто гляжу на него и размышляю по-своему…
— Чего? да разве ты
не во всех в них влюблен? Как есть во всех. Такой уж ты,
брат, сердечкин, и я тебя
не осуждаю. Тебе хочется любить, ты вот распяться бы хотел за женщину, а никак это у тебя
не выходит. Никто ни твоей любви, ни твоих жертв
не принимает, вот ты и ищешь все своих идеалов. Какое тут,
черт, уважение. Разве, уважая Лизу Бахареву, можно уважать Зинку, или уважая поповну, рядом с ней можно уважать Гловацкую?
Ни раны, ни увечья нас, оставшихся в живых, ни кости падших
братии наших, ни одиннадцать месяцев осады, в продолжение которых в нас, как в земляную мишень, жарила почти вся Европа из всех своих пушек, — ничто
не помогло, и все пошло к
черту…
—
Черт знает, все-таки
не понимаю! — произнес Виссарион и через несколько времени уехал в своем щегольском экипаже с
братом по Невскому.
Опытный наблюдатель, конечно бы, в ее наружности, как и в наружности ее
братьев, заметил нечто
не совсем благородное; так, например,
черты лица у нее были какие-то закругленные, кожа заметно грубовата, белокурые волосы, как бывает это у горничных, какого-то грязного цвета.
— Это,
брат, дело надобно вести так, — продолжал он, — чтоб тут сам
черт ничего
не понял. Это,
брат, ты по-приятельски поступил, что передо мной открылся; я эти дела вот как знаю! Я,
брат, во всех этих штуках искусился! Недаром же я бедствовал, недаром три месяца жил в шкапу в уголовной палате: квартиры,
брат,
не было — вот что!
— Ты, боярин, сегодня доброе дело сделал, вызволил нас из рук этих собачьих детей, так мы хотим тебе за добро добром заплатить. Ты, видно, давно на Москве
не бывал, боярин. А мы так знаем, что там деется. Послушай нас, боярин. Коли жизнь тебе
не постыла,
не вели вешать этих
чертей. Отпусти их, и этого беса, Хомяка, отпусти.
Не их жаль, а тебя, боярин. А уж попадутся нам в руки, вот те Христос, сам повешу их.
Не миновать им осила, только бы
не ты их к
черту отправил, а наш
брат!
— Да,
брат, у нас мать — умница! Ей бы министром следовало быть, а
не в Головлеве пенки с варенья снимать! Знаешь ли что! Несправедлива она ко мне была, обидела она меня, — а я ее уважаю! Умна, как
черт, вот что главное! Кабы
не она — что бы мы теперь были? Были бы при одном Головлеве — сто одна душа с половиной! А она — посмотри, какую чертову пропасть она накупила!
— Ну да! А ты — что думал? Он больше всех говорит, болтун. Он,
брат, хитрая штука… Нет, Пешко́в, слова
не доходят. Правда? А на кой
черт она? Это все равно как снег осенью — упал на грязь и растаял. Грязи стало больше. Ты — лучше молчи…
— На,
черти́! Нет, это
не сойдется! Чтобы чужой работал, а
брата единого, родную кровь — прочь?
— Да, как шар! Она так на воздухе и держится сама собой и кругом солнца ходит. А солнце-то на месте стоит; тебе только кажется, что оно ходит. Вот она штука какая! А открыл это все капитан Кук, мореход… А
черт его знает, кто и открыл, — прибавил он полушепотом, обращаясь ко мне. — Сам-то я,
брат, ничего
не знаю… А ты знаешь, сколько до солнца-то?
— Нет,
брат,
не подвигается. От этого лица можно в отчаяние прийти. Посмотришь, линии чистые, строгие, прямые; кажется,
не трудно схватить сходство.
Не тут-то было…
Не дается, как клад в руки. Заметил ты, как она слушает? Ни одна
черта не тронется, только выражение взгляда беспрестанно меняется, а от него меняется вся фигура. Что тут прикажешь делать скульптору, да еще плохому? Удивительное существо… странное существо, — прибавил он после короткого молчания.
— Кой
черт! что ты,
брат, переминаешься? Смотри
не вздумай солгать! Боже тебя сохрани!
— Ничего
не страшно!.. Я во многих острогах был… в разных городах… Я,
брат, к господам прилип там… И барыни были тоже… настоящие! На разных языках говорят. Я им камеры убирал! Весёлые,
черти, даром что арестанты!..
— Спасибо,
брат! Из ямы тащишь… Только… вот что: мастерскую я
не хочу, — ну их к
чёрту, мастерские! Знаю я их… Ты денег — дай, а я Верку возьму и уеду отсюда. Так и тебе легче — меньше денег возьму, — и мне удобнее. Уеду куда-нибудь и поступлю сам в мастерскую…
— Если ты будешь сам в руки соваться — поди к
черту! Я тебе
не товарищ… Тебя поймают да к отцу отведут — он тебе ничего
не сделает, а меня,
брат, так ремнем отхлещут — все мои косточки облупятся…
— Ну, и что же? — сердито спросил Пётр. —
Не знаешь, что надо делать? На какой же
чёрт вашего
брата учат?
Кочкарев. Эх ты, пирей,
не нашел дверей! Они нарочно толкуют, чтобы тебя отвадить; и я тоже
не хвалил, — так уж делается. Это,
брат, такая девица! Ты рассмотри только глаза ее: ведь это
черт знает что за глаза: говорят, дышат! А нос — я
не знаю, что за нос! белизна — алебастр! Да и алебастр
не всякий сравнится. Ты рассмотри сам хорошенько.
Кочкарев. Ну видишь, сам раскусил. Теперь только нужно распорядиться. Ты уж
не заботься ни о чем. Свадебный обед и прочее — это все уж я… Шампанского меньше одной дюжины никак,
брат, нельзя, уж как ты себе хочешь. Мадеры тоже полдюжины бутылок непременно. У невесты, верно, есть куча тетушек и кумушек — эти шутить
не любят. А рейнвейн —
черт с ним,
не правда ли? а? А что же касается до обеда — у меня,
брат, есть на примете придворный официант: так, собака, накормит, что просто
не встанешь.
— Ну,
брат! — сказал Ижорской, когда Рославлев сел на лошадь, — смотри держись крепче: конь черкесской, настоящий Шалох. Прошлого года мне его привели прямо с Кавказа: зверь, а
не лошадь! Да ты старый кавалерист, так со всяким
чертом сладишь. Ей, Шурлов! кинь гончих вон в тот остров; а вы, дурачье, ступайте на все лазы; ты, Заливной, стань у той перемычки, что к песочному оврагу. Да чур
не зевать! Поставьте прямо на нас милого дружка, чтобы было чем потешить приезжего гостя.
— Видно,
брат, земля голодная — есть нечего. Кабы
не голод, так
черт ли кого потащит на чужую сторону! а посмотри-ка, сколько их к нам наехало: чутьем знают, проклятые, где хлебец есть.
—
Черт возьми! этот француз метит хорошо! — сказал сквозь зубы кавалерист. — Смотри,
брат,
не промахнись!
Вчера он открылся Ольге; — наконец он нашел ее, он встретился с сестрой, которую оставил в колыбели; наконец… о! чудна природа; далеко ли от
брата до сестры? — а какое различие!.. эти ангельские
черты, эта демонская наружность… Впрочем разве ангел и демон произошли
не от одного начала?..
Выдерет конопли, обмолотит, ссыплет в анбарчик, и
черт ему
не брат, — цены своему товару
не сложит.
— Это уж даже и
не социализм, а
чёрт знает что! И вот сторонником этой выдумки является твой родной
брат. Наше правительство старых ворон…
В течение моих рассказов мне
не раз приходилось говорить о сестре А. Ф. Бржесского, Близ. Фед. Петкович. Но теперь, соблюдая последовательность, я должен сказать несколько слов об их старшей сестре Екат. Фед. Романовой. Она была гораздо ровнее характером подвижной сестры своей. Совершенная брюнетка с правильными
чертами и с восточным загаром лица, она, походящая романтизмом и нежностью на
брата Алексея, вышла замуж за морского капитана Вл. Павл.
— Между прочим — все помрем, такое у нас глупое обыкновение, — да,
брат! Он вот помер, а тут медник был один, так его тоже — долой со счета. В то воскресенье, с жандармами. Меня с ним Гурка свел. Умный медник! Со студентами несколько путался. Ты слышал, бунтуются студенты, — верно? На-ко, зашей пиджак мне,
не вижу я ни
черта…