Неточные совпадения
Не один господин большой руки пожертвовал бы сию же минуту половину душ крестьян и половину имений, заложенных и незаложенных, со всеми улучшениями на иностранную и русскую ногу, с тем только, чтобы иметь такой желудок, какой имеет господин средней руки; но то
беда,
что ни
за какие деньги, нижé имения, с улучшениями и без улучшений, нельзя приобресть такого желудка, какой бывает у господина средней руки.
— И полноте!
что ж
за беда? Ведь у нас давно все пополам.
Ведь экая шалунья ты девчонка.
Не мог придумать я,
что это
за беда!
То флейта слышится, то будто фортопьяно;
Для Софьи слишком было б рано??..
Тарас видел еще издали,
что беда будет всему Незамайковскому и Стебликивскому куреню, и вскрикнул зычно: «Выбирайтесь скорей из-за возов, и садись всякий на коня!» Но не поспели бы сделать то и другое козаки, если бы Остап не ударил в самую середину; выбил фитили у шести пушкарей, у четырех только не мог выбить: отогнали его назад ляхи.
Что ж
за козак тот, который кинул в
беде товарища, кинул его, как собаку, пропасть на чужбине?
Беда, коль пироги начнёт печи сапожник,
А сапоги тачать пирожник,
И дело не пойдёт на лад.
Да и примечено стократ,
Что кто
за ремесло чужое браться любит,
Тот завсегда других упрямей и вздорней:
Он лучше дело всё погубит,
И рад скорей
Посмешищем стать света,
Чем у честных и знающих людей
Спросить иль выслушать разумного совета.
— Как же не
беда? — продолжал Обломов. — Мужики были так себе, ничего не слышно, ни хорошего, ни дурного, делают свое дело, ни
за чем не тянутся; а теперь развратятся! Пойдут чаи, кофеи, бархатные штаны, гармоники, смазные сапоги… не будет проку!
—
Что это
за беда? Смотрите-ка! — сказал он. — Быть покойнику: у меня кончик носа все чешется…
Пошли порядки старые!
Последышу-то нашему,
Как на
беду, приказаны
Прогулки.
Что ни день,
Через деревню катится
Рессорная колясочка:
Вставай! картуз долой!
Бог весть с
чего накинется,
Бранит, корит; с угрозою
Подступит — ты молчи!
Увидит в поле пахаря
И
за его же полосу
Облает: и лентяи-то,
И лежебоки мы!
А полоса сработана,
Как никогда на барина
Не работал мужик,
Да невдомек Последышу,
Что уж давно не барская,
А наша полоса!
— Вот видишь ли, Евгений, — промолвил Аркадий, оканчивая свой рассказ, — как несправедливо ты судишь о дяде! Я уже не говорю о том,
что он не раз выручал отца из
беды, отдавал ему все свои деньги, — имение, ты, может быть, не знаешь, у них не разделено, — но он всякому рад помочь и, между прочим, всегда вступается
за крестьян; правда, говоря с ними, он морщится и нюхает одеколон…
— Только вот
беда моя: случается, целая неделя пройдет, а я не засну ни разу. В прошлом году барыня одна проезжала, увидела меня, да и дала мне сткляночку с лекарством против бессонницы; по десяти капель приказала принимать. Очень мне помогало, и я спала; только теперь давно та сткляночка выпита… Не знаете ли,
что это было
за лекарство и как его получить?
Словно пьяные столкнулись оба — и барин, и единственный его слуга — посреди двора; словно угорелые, завертелись они друг перед другом. Ни барин не мог растолковать, в
чем было дело, ни слуга не мог понять,
чего требовалось от него. «
Беда!
беда!» — лепетал Чертопханов. «
Беда!
беда!» — повторял
за ним казачок. «Фонарь! Подай, зажги фонарь! Огня! Огня!» — вырвалось наконец из замиравшей груди Чертопханова. Перфишка бросился в дом.
— Эти у нас луга Святоегорьевскими прозываются, — обратился он ко мне. — А
за ними — так Великокняжеские пойдут; других таких лугов по всей Расеи нету… Уж на
что красиво! — Коренник фыркнул и встряхнулся… — Господь с тобою!.. — промолвил Филофей степенно и вполголоса. — На
что красиво! — повторил он и вздохнул, а потом протяжно крякнул. — Вот скоро сенокосы начнутся, и
что тут этого самого сена нагребут —
беда! А в заводях рыбы тоже много. Лещи такие! — прибавил он нараспев. — Одно слово: умирать не надо.
— Пророками — и надолго! — будут двое: Леонид Андреев и Сологуб, а
за ними пойдут и другие, вот увидишь! Андреев — писатель, небывалый у нас по смелости, а
что он грубоват — это не
беда! От этого он только понятнее для всех. Ты, Клим Иванович, напрасно морщишься, — Андреев очень самобытен и силен. Разумеется, попроще Достоевского в мыслях, но, может быть, это потому,
что он — цельнее. Читать его всегда очень любопытно, хотя заранее знаешь,
что он скажет еще одно — нет! — Усмехаясь, она подмигнула...
Г-жа Простакова. Как! Новая
беда!
За что?
За что, батюшка?
Что я в своем доме госпожа…
За что я его в
беду ввела?
Отстаньте от меня: вы все в
беду меня вводите!» — с злобой прошептал он, отходя от меня как можно дальше, так
что чуть не шагнул
за борт.
Жила цапля у пруда и состарелась; не стало уж в ней силы ловить рыбу. Стала она придумывать, как бы ей хитростью прожить. Она и говорит рыбам: «А вы, рыбы, не знаете,
что на вас
беда собирается: слышала я от людей — хотят они пруд спустить и вас всех повыловить. Знаю я, тут
за горой хорош прудок есть. Я бы помогла, да стара стала: тяжело летать». Рыбы стали просить цаплю, чтоб помогла.
Да и не подозрение только — какие уж теперь подозрения, обман явен, очевиден: она тут, вот в этой комнате, откуда свет, она у него там,
за ширмами, — и вот несчастный подкрадывается к окну, почтительно в него заглядывает, благонравно смиряется и благоразумно уходит, поскорее вон от
беды, чтобы
чего не произошло, опасного и безнравственного, — и нас в этом хотят уверить, нас, знающих характер подсудимого, понимающих, в каком он был состоянии духа, в состоянии, нам известном по фактам, а главное, обладая знаками, которыми тотчас же мог отпереть дом и войти!“ Здесь по поводу „знаков“ Ипполит Кириллович оставил на время свое обвинение и нашел необходимым распространиться о Смердякове, с тем чтоб уж совершенно исчерпать весь этот вводный эпизод о подозрении Смердякова в убийстве и покончить с этою мыслию раз навсегда.
— А то,
что, предчувствуя такую
беду, собственного родителя оставляете-с и нас защитить не хотите, потому
что меня
за эти три тысячи всегда могли притянуть,
что я их украл-с.
— Ну, хоть бы и так:
что же
за беда: я ведь счастья тебе хочу!
— Ну, так
что ж
за беда? — сказал Райский, — ее сношения с Шарлем не секрет ни для кого, кроме мужа: посмеются еще, а он ничего не узнает. Она воротится…
Рядом с палатами Голицына такое же обширное место принадлежало заклятому врагу Голицына — боярину Троекурову, начальнику стрелецкого приказа. «
За беду боярину сталося,
за великую досаду показалося»,
что у «Васьки Голицына» такие палаты!
— Да ведь я знаю, кто эта дама, — сказал офицер, на
беду романтика подошедший к спорившим: — это г-жа N.; она при мне это и сказала; и она действительно отличная женщина, только ее тут же уличили,
что за полчаса перед тем она хвалилась,
что ей 26 лет, и помнишь, сколько она хохотала вместе со всеми?
— Вот какое и вот какое дело, Алексей Петрович! Знаю,
что для вас это очень серьезный риск; хорошо, если мы помиримся с родными, а если они начнут дело? вам может быть
беда, да и наверное будет; но… Никакого «но» не мог отыскать в своей голове Лопухов: как, в самом деле, убеждать человека, чтобы он
за нас клал шею в петлю!
— Видите, набрали ораву проклятых жиденят с восьми-девятилетнего возраста. Во флот,
что ли, набирают — не знаю. Сначала было их велели гнать в Пермь, да вышла перемена, гоним в Казань. Я их принял верст
за сто; офицер,
что сдавал, говорил: «
Беда, да и только, треть осталась на дороге» (и офицер показал пальцем в землю). Половина не дойдет до назначения, — прибавил он.
— Кто? Человек ваш пьян, отпустите его спать, а ваша Дарья… верно, любит вас больше,
чем вашего мужа — да она и со мной приятельница. Да и
что же
за беда? Помилуйте, ведь теперь десятый час, — вы хотели мне что-нибудь поручить, просили подождать…
Он был тогда во всей силе своего развития; вскоре приходилось и ему пройти скорбным испытанием; минутами он будто чувствовал,
что беда возле, но еще мог отворачиваться и принимать
за мечту занесенную руку судьбы.
Дело это было мне знакомое: я уже в Вятке поставил на ноги неофициальную часть «Ведомостей» и поместил в нее раз статейку,
за которую чуть не попал в
беду мой преемник. Описывая празднество на «Великой реке», я сказал,
что баранину, приносимую на жертву Николаю Хлыновскому, в стары годы раздавали бедным, а нынче продают. Архиерей разгневался, и губернатор насилу уговорил его оставить дело.
Но, на
беду инквизиции, первым членом был назначен московский комендант Стааль. Стааль — прямодушный воин, старый, храбрый генерал, разобрал дело и нашел,
что оно состоит из двух обстоятельств, не имеющих ничего общего между собой: из дела о празднике,
за который следует полицейски наказать, и из ареста людей, захваченных бог знает почему, которых вся видимая вина в каких-то полувысказанных мнениях,
за которые судить и трудно и смешно.
Офицер согласился, но, на
беду полковника, наследники, прочитавши в приказах о смерти родственника, ни
за что не хотели его признавать живым и, безутешные от потери, настойчиво требовали ввода во владение.
— Нечаянно уронил; он и разбился,
что ж
за беда?
Собрались татары в кружок, и старик из-под горы пришел. Стали говорить. Слышит Жилин,
что судят про них,
что с ними делать. Одни говорят: надо их дальше в горы услать, а старик говорит: «надо убить». Абдул спорит, говорит: «я
за них деньги отдал, я
за них выкуп возьму». А старик говорит: «ничего они не заплатят, только
беды наделают. И грех русских кормить. Убить, — и кончено».
Они зорко следили
за модой и направлением мыслей, и если местная администрация не верила в сельское хозяйство, то они тоже не верили; если же в канцеляриях делалось модным противоположное направление, то и они тоже начинали уверять,
что на Сахалине, слава богу, жить можно, урожаи хорошие, и только одна
беда — народ нынче избаловался и т. п., и при этом, чтобы угодить начальству, они прибегали к грубой лжи и всякого рода уловкам.
Может быть, как прозорливая женщина, она предугадала то,
что должно было случиться в близком будущем; может быть, огорчившись из-за разлетевшейся дымом мечты (в которую и сама, по правде, не верила), она, как человек, не могла отказать себе в удовольствии преувеличением
беды подлить еще более яду в сердце брата, впрочем, искренно и сострадательно ею любимого.
Странно,
что все эти переговоры и пересуды не доходили только до самого Полуянова. Он, заручившись благодарностью Шахмы, вел теперь сильную игру в клубе. На
беду, ему везло счастье, как никогда. Игра шла в клубе в двух комнатах старинного мезонина. Полуянов заложил сам банк в три тысячи и метал. Понтировали Стабровский, Ечкин, Огибенин и Шахма. В числе публики находились Мышников и доктор Кочетов. Игра шла крупная, и Полуянов загребал куши один
за другим.
— Да купите книжки-то, Марко Данилыч, — удержал его Чубалов. — Поверьте слову, хорошие книжки. С охотника, ежели б подвернулся, — втрое бы, вчетверо взял… Вы посмотрите: «Угроз Световостоков» — будь эти книжки вполне, да
за них мало бы двадцати рублей взять, потому книги редкостные, да вот
беда,
что пять книжек в недостаче… Оттого и цена им теперь другая.
Такие даже бывают,
что не только
за своего, а
за всякого носящего образ и подобие Божие всем пожертвуют для спасения его от какой-нибудь
беды, подвергнутся гневу сильных мира, сами лишатся всего, а человека, хоть им вовсе не знакомого, от
беды и напасти спасут.
— Дела, матушка, дела подошли такие,
что никак было невозможно по скорости опять к вам приехать, — сказал Петр Степаныч. — Ездил в Москву, ездил в Питер, у Макарья без малого две недели жил… А не остановился я у вас для того, чтобы на вас же лишней
беды не накликать. Ну как наедет тот генерал из Питера да найдет меня у вас?.. Пойдут спросы да расспросы, кто, да откуда, да зачем в женской обители проживаешь… И вам бы из-за меня неприятность вышла… Потому и пристал в сиротском дому.
— Самый буянственный человек, — на все стороны оглядываясь, говорил Василий Фадеев. — От него вся
беда вышла… Он, осмелюсь доложить вашей милости, Марко Данилыч, на все художества завсегда первым заводчиком был. Чуть
что не по нем, тотчас всю артель взбудоражит. Вот и теперь — только
что отплыли вы, еще в виду косная-то ваша была, Сидорка, не говоря ни слова, котомку на плечи да на берег.
За ним все слепые валом так и повалили.
— Сама не знаю и домыслиться не могу,
что за сокровенные тайны, — в недоумении разводя руками, отвечала Дарья Сергевна. — А сдается,
что тут что-то недоброе. Сбивает она нашу голубушку с пути истинного. В свою, должно быть, великороссийскую церковь хочет ее совратить. Вот
чего боюсь, вот
чего опасаюсь, Марко Данилыч… Как подумаю, так сердце даже кровью обольется, так и закипит… Ох, Господи, Господи!.. До каких
бед мы дожили.
— Какой он добрый, какой славный человек! — воскликнула Марфа Михайловна. — Вот и нам сколько добра сделал он, когда Сергей Андреич пустился было в казенные подряды; из
беды нас вызволил. Тогда еще внове была я здесь, только
что приехала из Сибири, хорошенько и не понимала, какое добро он нам делает… А теперь каждый день Бога молю
за него. Без него идти бы нам с детками по миру. Добрый он человек.
— Ни единого, — отвечал солдат. — Барыня у него года три померла, и не слышно, чтоб у него какие сродники были. Разве
что дальние, седьма вода на киселе. Барыниных сродников много. Так те поляки, полковник-от полячку
за себя брал, и веры не нашей была… А ничего — добрая тоже душа, и жили между собой согласно… Как убивался тогда полковник, как хоронил ее, —
беда!
Становился Алеша Мокеев перед Аннушкой Мутовкиной. Была та Аннушка девица смиренная, разумная, из себя красавица писаная, одна
беда — бедна была, в сиротстве жила. Не живать сизу́ орлу во долинушке, не видать Алеше Мокееву хозяйкой бедную Аннушку. Не пошлет сватовьев спесивый Мокей к убогой вдове Аграфене Мутовкиной, не посватает он
за сына ее дочери бесприданницы, в Аграфенином дворе ворота тесны, а мужик богатый,
что бык рогатый, в тес́ны ворота не влезет.
— И впрямь, заехали не по дороге, не по дороге, — молвил старик. — Да
что за мудрость сбиться путем в такую вьюгу. Ведь свету Божьего не видно. Долго ли тут до
беды!..
— Какое ж могло быть у ней подозренье? — отвечал Феклист Митрич. —
За день до Успенья в городу она здесь была, на стройку желалось самой поглядеть. Тогда насчет этого дела с матерью Серафимой у ней речи велись. Мать Манефа так говорила: «На
беду о ту пору благодетели-то наши Петр Степаныч с Семеном Петровичем из скита выехали — при ихней бытности ни
за что бы не сталось такой
беды, не дали бы они, благодетели, такому делу случиться».
Беды и злоключения любовников в тюрьме, насильственное отправление Манон в Америку и самоотверженность де Грие, добровольно последовавшего
за нею, так овладели воображением Любки и потрясли ее душу,
что она уже забывала делать свои замечания.
— Дело-то óпасно, — немного подумав, молвил Василий Борисыч. — Батюшка родитель был у меня тоже человек торговый, дела большие вел. Был расчетлив и бережлив, опытен и сметлив… А подошел черный день, смешались прибыль с убылью, и пошли
беда за бедой. В два года в доме-то стало хоть шаром покати… А мне куда перед ним?
Что я супротив его знаю?.. Нет, Патап Максимыч, не с руки мне торговое дело.