Неточные совпадения
— Спаситель мой! — сказал Чичиков и, схвативши вдруг его руку, быстро
поцеловал и прижал к
груди. — Бог да наградит вас за то, что посетили несчастного!
Лицо ее было покрыто тусклой бледностью, изобличавшей волнение душевное; рука ее без
цели бродила по столу, и я заметил на ней легкий трепет;
грудь ее то высоко поднималась, то, казалось, она удерживала дыхание.
Он схватил бутылку, в которой еще оставалось пива на
целый стакан, и с наслаждением выпил залпом, как будто потушая огонь в
груди.
Соня упала на ее труп, обхватила ее руками и так и замерла, прильнув головой к иссохшей
груди покойницы. Полечка припала к ногам матери и
целовала их, плача навзрыд. Коля и Леня, еще не поняв, что случилось, но предчувствуя что-то очень страшное, схватили один другого обеими руками за плечики и, уставившись один в другого глазами, вдруг вместе, разом, раскрыли рты и начали кричать. Оба еще были в костюмах: один в чалме, другая в ермолке с страусовым пером.
Кудри, кудри он видел, длинные, длинные кудри, и подобную речному лебедю
грудь, и снежную шею, и плечи, и все, что создано для безумных
поцелуев.
Она остановилась, положила ему руку на плечо, долго глядела на него и вдруг, отбросив зонтик в сторону, быстро и жарко обвила его шею руками,
поцеловала, потом вся вспыхнула, прижала лицо к его
груди и прибавила тихо...
Ленивый от природы, он был ленив еще и по своему лакейскому воспитанию. Он важничал в дворне, не давал себе труда ни поставить самовар, ни подмести полов. Он или дремал в прихожей, или уходил болтать в людскую, в кухню; не то так по
целым часам, скрестив руки на
груди, стоял у ворот и с сонною задумчивостью посматривал на все стороны.
В мечтах перед ним носился образ высокой, стройной женщины, с покойно сложенными на
груди руками, с тихим, но гордым взглядом, небрежно сидящей среди плющей в боскете, легко ступающей по ковру, по песку аллеи, с колеблющейся талией, с грациозно положенной на плечи головой, с задумчивым выражением — как идеал, как воплощение
целой жизни, исполненной неги и торжественного покоя, как сам покой.
Ей становится тяжело, что-то давит
грудь, беспокоит. Она снимет мантилью, косынку с плеч, но и это не помогает — все давит, все теснит. Она бы легла под дерево и пролежала так
целые часы.
Она столько раз принималась
целовать и крестить Володю, что — полагая, что она теперь обратится ко мне, — я совался вперед; но она еще и еще благословляла его и прижимала к
груди. Наконец я обнял ее и, прильнув к ней, плакал, плакал, ни о чем не думая, кроме своего горя.
Она дрогнула, уперлась обеими руками в его
грудь, но уперлась слабо, и он мог возобновить и продлить свой
поцелуй.
(Я сам не раз встречал эту Акулину. Покрытая лохмотьями, страшно худая, с черным, как уголь, лицом, помутившимся взором и вечно оскаленными зубами, топчется она по
целым часам на одном месте, где-нибудь на дороге, крепко прижав костлявые руки к
груди и медленно переваливаясь с ноги на ногу, словно дикий зверь в клетке. Она ничего не понимает, что бы ей ни говорили, и только изредка судорожно хохочет.)
Самгин зашел к ней, чтоб передать письмо и посылку Марины. Приняв письмо, девица
поцеловала его, и все время, пока Самгин сидел, она держала письмо на
груди, прижав его ладонью против сердца.
Стоило на минуту закрыть глаза, и он видел стройные ноги Алины Телепневой, неловко упавшей на катке, видел голые, похожие на дыни,
груди сонной горничной, мать на коленях Варавки, писателя Катина, который
целовал толстенькие колени полуодетой жены его, сидевшей на столе.
Спросить он хотел что-то другое, но не нашел слов, он действовал, как в густой темноте. Лидия отшатнулась, он обнял ее крепче, стал
целовать плечи,
грудь.
— Вот уж почти два года ни о чем не могу думать, только о девицах. К проституткам идти не могу, до этой степени еще не дошел. Тянет к онанизму, хоть руки отрубить. Есть, брат, в этом влечении что-то обидное до слез, до отвращения к себе. С девицами чувствую себя идиотом. Она мне о книжках, о разных поэзиях, а я думаю о том, какие у нее
груди и что вот
поцеловать бы ее да и умереть.
— Ага. Ну, что же? Красивую вещь — приятно испортить. Красивых убивают более часто, чем уродов. Но убивают мужья, любовники и, как правило, всегда с фасада: в голову, в
грудь, живот, а тут убили с фасада на двор — в затылок. Это тоже принято, но в
целях грабежа, а в данном случае — наличие грабежа не установлено. В этом видят — тайну. А на мой взгляд — тайны нет, а есть трус!
Послушав еще минуту, Самгин положил свою руку на ее левую
грудь, она, вздрогнув, замолчала. Тогда, обняв ее шею, он
поцеловал в губы.
— О моя Галя! — вскрикнул парубок,
целуя и прижимая ее сильнее к
груди своей.
— Подле, — бормотал Митя,
целуя ее платье,
грудь, руки. И вдруг ему показалось что-то странное: показалось ему, что она глядит прямо пред собой, но не на него, не в лицо ему, а поверх его головы, пристально и до странности неподвижно. Удивление вдруг выразилось в ее лице, почти испуг.
Я не
целую землю, не взрезаю ей
грудь; что ж мне мужиком сделаться аль пастушком?
— Мама, окрести его, благослови его,
поцелуй его, — прокричала ей Ниночка. Но та, как автомат, все дергалась своею головой и безмолвно, с искривленным от жгучего горя лицом, вдруг стала бить себя кулаком в
грудь. Гроб понесли дальше. Ниночка в последний раз прильнула губами к устам покойного брата, когда проносили мимо нее. Алеша, выходя из дому, обратился было к квартирной хозяйке с просьбой присмотреть за оставшимися, но та и договорить не дала...
Скажи мне сам прямо, я зову тебя — отвечай: представь, что это ты сам возводишь здание судьбы человеческой с
целью в финале осчастливить людей, дать им наконец мир и покой, но для этого необходимо и неминуемо предстояло бы замучить всего лишь одно только крохотное созданьице, вот того самого ребеночка, бившего себя кулачонком в
грудь, и на неотомщенных слезках его основать это здание, согласился ли бы ты быть архитектором на этих условиях, скажи и не лги!
— А вот этого я и не хочу, — отвечала она, — очень мне весело, что вы придете при нем — я хочу видеть вас одного: хоть на час будьте мой — весь мой… чтоб никому ничего не досталось! И я хочу быть — вся ваша… вся! — страстно шепнула она, кладя голову ему на
грудь. — Я ждала этого, видела вас во сне, бредила вами, не знала, как заманить. Случай помог мне — вы мой, мой, мой! — говорила она, охватывая его руками за шею и
целуя воздух.
— Стыд… стыд… — шептала она, обливаясь румянцем и пряча голову на его
груди, — стыд я топлю в
поцелуях…
Она прижала его голову к своей
груди, крепко
поцеловала ее и положила на нее руку.
Она все металась и стонала, волосы у ней густой косой рассыпались по плечам и
груди. Он стал на колени,
поцелуями зажимал ей рот, унимал стоны,
целовал руки, глаза.
Бабушка молча слушала рыдания и платком стирала ее слезы, не мешая плакать и только прижимая ее голову к своей
груди и осыпая
поцелуями.
Она была у него в объятиях.
Поцелуй его зажал ее вопль. Он поднял ее на
грудь себе и опять, как зверь, помчался в беседку, унося добычу…
Проходит месяц. Вера Павловна нежится после обеда на своем широком, маленьком, мягком диванчике в комнате своей и мужа, то есть в кабинете мужа. Он присел на диванчик, а она обняла его, прилегла головой к его
груди, но она задумывается; он
целует ее, но не проходит задумчивость ее, и на глазах чуть ли не готовы навернуться слезы.
И какой оркестр, более ста артистов и артисток, но особенно, какой хор!» — «Да, у вас в
целой Европе не было десяти таких голосов, каких ты в одном этом зале найдешь
целую сотню, и в каждом другом столько же: образ жизни не тот, очень здоровый и вместе изящный, потому и
грудь лучше, и голос лучше», — говорит светлая царица.
С этими словами Тыбурций встал, взял на руки Марусю и, отойдя с нею в дальний угол, стал
целовать ее, прижимаясь своею безобразной головой к ее маленькой
груди.
С тяжелым сердцем оставил я Орлова; и ему было нехорошо; когда я ему подал руку, он встал, обнял меня, крепко прижал к широкой своей
груди и
поцеловал.
Как упоительна казалась мне сцена, где пажа одевают в женское платье, мне страшно хотелось спрятать на
груди чью-нибудь ленту и тайком
целовать ее.
При виде улыбавшейся Хины у Марьи Степановны точно что оборвалось в
груди. По блудливому выражению глаз своей гостьи она сразу угадала, что их разорение уже известно
целому городу, и Хиония Алексеевна залетела в их дом, как первая ворона, почуявшая еще теплую падаль. Вся кровь бросилась в голову гордой старухи, и она готова была разрыдаться, но вовремя успела собраться с силами и протянуть гостье руку с своей обыкновенной гордой улыбкой.
Аглая отвернула свое счастливое и заплаканное личико от мамашиной
груди, взглянула на папашу, громко рассмеялась, прыгнула к нему, крепко обняла его и несколько раз
поцеловала. Затем опять бросилась к мамаше и совсем уже спряталась лицом на ее
груди, чтоб уж никто не видал, и тотчас опять заплакала. Лизавета Прокофьевна прикрыла ее концом своей шали.
— Пуля попала так низко, что, верно, Дантес
целил куда-нибудь выше, в
грудь или в голову; а так, как она попала, никто не
целит, стало быть, скорее всего пуля попала в Пушкина случайно, уже с промаха. Мне это компетентные люди говорили.
И сушат и
целя́т материнские слезы детище, глядя по тому, отчего они льются. Слезы Татьяны Андревны целебным бальзамом канули на полную сердечной скорби Наташу. Тихо повернулась она, открыла ярко пылающее лицо и тихо припала к
груди матери. Татьяна Андревна обняла ее и тихонько, чуть слышно сказала...
— Ну ее! И думать не хочу… Ты одна моя радость… Ты одна мне всего на свете дороже! — со страстным увлеченьем говорил Петр Степаныч и, крепко прижав к
груди Фленушку, осыпáл ее
поцелуями…
И обвила Аграфену Петровну руками и, крепко прижав ее к
груди,
целовала.
— Что стала? Самовар! Живо! я тебя научу поворачиваться! — зарычал Савельцев, изрыгая
целый поток непечатных ругательств, и затем вырвал из рук денщика нагайку и хлестнул ею по
груди Улиты.
И неожиданно, обняв за плечи и
грудь Маню, она притянула ее к себе, повалила на кровать и стала долго и сильно
целовать ее волосы, глаза, губы.
Это-то и была знакомая Лихонину баба Грипа, та самая, у которой в крутые времена он не только бывал клиентом, но даже кредитовался. Она вдруг узнала Лихонина, бросилась к нему, обняла, притиснула к
груди и
поцеловала прямо в губы мокрыми горячими толстыми губами. Потом она размахнула руки, ударила ладонь об ладонь, скрестила пальцы с пальцами и сладко, как умеют это только подольские бабы, заворковала...
Едва оторванные, говоря фигурально, от материнской
груди, от ухода преданных нянек, от утренних и вечерних ласк, тихих и сладких, они хотя и стыдились всякого проявления нежности, как «бабства», но их неудержимо и сладостно влекло к
поцелуям, прикосновениям, беседам на ушко.
Он повиновался, открыл глаза, повернулся к ней, обвил рукой ее шею, притянул немного к себе и хотел
поцеловать в вырез рубашки — в
грудь. Она опять нежно, но повелительно отстранила его.
В другом вагоне у него был
целый рассадник женщин, человек двенадцать или пятнадцать, под предводительством старой толстой женщины с огромными, устрашающими, черными бровями. Она говорила басом, а ее жирные подбородки,
груди и животы колыхались под широким капотом в такт тряске вагона, точно яблочное желе. Ни старуха, ни молодые женщины не оставляли ни малейшего сомнения относительно своей профессии.
Ринулся молодец на высокую
грудь… и долго и горячо сжимали они друг друга в объятьях… Долгий
поцелуй ровно спаял распаленные страстью уста.
Не веря сам своим очам,
Нежданным счастьем упоенный,
Наш витязь падает к ногам
Подруги верной, незабвенной,
Целует руки, сети рвет,
Любви, восторга слезы льет,
Зовет ее — но дева дремлет,
Сомкнуты очи и уста,
И сладострастная мечта
Младую
грудь ее подъемлет.
— Тебя, тебя одного, — повторила она, бросилась ему на шею и с судорожными рыданиями начала
целовать его и прижиматься к его
груди.
— Теперь мне все равно, все равно!.. Потому что я люблю тебя, мой дорогой, мое счастье, мой ненаглядный!.. Она прижималась ко мне все сильнее, и я чувствовал, как трепетало под моими руками ее сильное, крепкое, горячее тело, как часто билось около моей
груди ее сердце. Ее страстные
поцелуи вливались в мою еще не окрепшую от болезни голову, как пьяное вино, и я начал терять самообладание.