Неточные совпадения
— О, это справедливо, это совершенно справедливо! — прервал Чичиков. — Что все сокровища тогда в
мире! «Не имей денег, имей
хороших людей для обращения», — сказал один мудрец.
— Что за народ военный! — продолжал жид. — Ох, вей
мир, что за народ
хороший! Шнурочки, бляшечки… Так от них блестит, как от солнца; а цурки, [Цурки — девушки.] где только увидят военных… ай, ай!..
Например, обломовского кучера он любил больше, нежели повара, скотницу Варвару больше их обоих, а Илью Ильича меньше их всех; но все-таки обломовский повар для него был
лучше и выше всех других поваров в
мире, а Илья Ильич выше всех помещиков.
— Ольга!.. Вы…
лучше всех женщин, вы первая женщина в
мире! — сказал он в восторге и, не помня себя, простер руки, наклонился к ней.
Эта немота опять бросила в нее сомнение. Молчание длилось. Что значит это молчание? Какой приговор готовится ей от самого проницательного, снисходительного судьи в целом
мире? Все прочее безжалостно осудит ее, только один он мог быть ее адвокатом, его бы избрала она… он бы все понял, взвесил и
лучше ее самой решил в ее пользу! А он молчит: ужели дело ее потеряно?..
Утешительные фразы, которые они говорили отцу — что ей там будет
лучше, что она была не для этого
мира, — возбуждали во мне какую-то досаду.
Он нравился Левину своим
хорошим воспитанием, отличным выговором на французском и английском языках и тем, что он был человек его
мира.
Когда один был в
хорошем, а другой в дурном, то
мир не нарушался, но когда оба случались в дурном расположении, то столкновения происходили из таких непонятных по ничтожности причин, что они потом никак не могли вспомнить, о чем они ссорились.
— Вот какой у меня серьезный сын! Не капризничает, углублен в себя, молча осваивает
мир.
Хороший!
— Ба, — сказал Дронов. — Ничего чрезвычайного — нет. Человек умер. Сегодня в этом городе, наверное, сотни людей умрут, в России — сотни тысяч, в
мире — миллионы. И — никому, никого не жалко… Ты
лучше спроси-ка у смотрителя водки, — предложил он.
— Союз Москвы и Парижа — величайшая заслуга Александра Третьего пред
миром, во Франции это понимают
лучше, чем у нас.
Редко слышал он возгласы восторга, а если они раздавались, то чаще всего из уст женщин пред витринами текстильщиков и посудников, парфюмеров, ювелиров и меховщиков. Впрочем, можно было думать, что большинство людей немело от обилия впечатлений. Но иногда Климу казалось, что только похвалы женщин звучат искренней радостью, а в суждениях мужчин неудачно скрыта зависть. Он даже подумал, что, быть может, Макаров прав: женщина
лучше мужчины понимает, что все в
мире — для нее.
— Но бывает, что человек обманывается, ошибочно считая себя
лучше, ценнее других, — продолжал Самгин, уверенный, что этим людям не много надобно для того, чтоб они приняли истину, доступную их разуму. — Немцы, к несчастию, принадлежат к людям, которые убеждены, что именно они лучшие люди
мира, а мы, славяне, народ ничтожный и должны подчиняться им. Этот самообман сорок лет воспитывали в немцах их писатели, их царь, газеты…
— Ловко сказано, — похвалил Поярков. — Хорошо у нас говорят, а живут плохо. Недавно я прочитал у Татьяны Пассек: «
Мир праху усопших, которые не сделали в жизни ничего, ни
хорошего, ни дурного». Как это вам нравится?
«Давно бы так, — сказал он мне с довольным видом, — худой
мир лучше доброй ссоры, а и нечестен, так здоров».
Энергические и умные меры Смита водворили в колонии
мир и оказали благодетельное влияние на самих кафров. Они, казалось, убедились в физическом и нравственном превосходстве белых и в невозможности противиться им, смирились и отдались под их опеку. Советы, или,
лучше сказать, приказания, Смита исполнялись — но долго ли, вот вопрос! Была ли эта война последнею? К сожалению, нет. Это была только вторая по счету: в 1851 году открылась третья. И кто знает, где остановится эта нумерация?
Видно, уж так заведено в
мире, что на Волге и Урале не купишь на рынках
хорошей икры; в Эперне не удастся выпить бутылки
хорошего шампанского, а в Торжке не найдешь теперь и знаменитых пожарских котлет: их
лучше делают в Петербурге.
Лучше можно сказать, что Бог есть Смысл и Истина
мира, Бог есть Дух и Свобода.
Он прочел еще 7-й, 8-й, 9-й и 10-й стихи о соблазнах, о том, что они должны прийти в
мир, о наказании посредством геенны огненной, в которую ввергнуты будут люди, и о каких-то ангелах детей, которые видят лицо Отца Небесного. «Как жалко, что это так нескладно, — думал он, — а чувствуется, что тут что-то
хорошее».
Черная, гладкая, блестящая головка, белое платье с складками, девственно охватывающее ее стройный стан и невысокую грудь, и этот румянец, и эти нежные, чуть-чуть от бессонной ночи косящие глянцовитые черные глаза, и на всем ее существе две главные черты: чистота девственности любви не только к нему, — он знал это, — но любви ко всем и ко всему, не только
хорошему, что только есть в
мире, — к тому нищему, с которым она поцеловалась.
«Спросить, влюблены ли вы в меня — глупо, так глупо, — думал он, — что
лучше уеду, ничего не узнав, а ни за что не спрошу… Вот, поди ж ты: „выше
мира и страстей“, а хитрит, вертится и ускользает, как любая кокетка! Но я узнаю! брякну неожиданно, что у меня бродит в душе…»
Даже в тех случаях, когда мы попадали в неприятные положения, он не терял
хорошего настроения и старался убедить меня, что «все к лучшему в этом лучшем из
миров».
Поэтому, хотя и можно, а для большинства (т. е. немонахов) и должно принимать участие в делах
мира сего, однако без страсти, без энтузиазма,
лучше всего во имя «святого послушания».
Абсолютное в сотворении
мира или,
лучше сказать, самым актом этого сотворения порождает и Бога.
У нас и в неофициальном
мире дела идут не много
лучше: десять лет спустя точно так же принимали Листа в московском обществе.
Из книг другого типа: «Судьба человека в современном
мире», которая гораздо
лучше формулирует мою философию истории современности, чем «Новое средневековье», и «Источники и смысл русского коммунизма», для которой должен был много перечитать по русской истории XIX века, и «Русская идея».
Я не думал, что я
лучше других людей, вкорененных в
мир, иногда думал, что я хуже их.
Я вижу сидящими многих своих
хороших знакомых и друзей из православного
мира.
— Ослепну, по
миру пойду, и то
лучше будет…
Худой
мир все-таки
лучше доброй ссоры, да к тому же Привалову не хотелось огорчать доктора, который умел видеть в своей ученице одни
хорошие стороны.
— Бог-от
лучше нас с тобой знает, Мемнонушка, как надо
миром управлять, в кое время послать дождик, в кое жар, зной и засуху, — заметил Пахом. — Не след бы тебе на небесную волю жалиться.
Не то на деле вышло: черствое сердце сурового отреченника от людей и от
мира дрогнуло при виде братней нищеты и болезненно заныло жалостью. В напыщенной духовною гордыней душе промелькнуло: «Не напрасно ли я пятнадцать годов провел в странстве? Не
лучше ли бы провести эти годы на пользу ближних, не бегая
мира, не проклиная сует его?..» И жалким сумасбродством вдруг показалась ему созерцательная жизнь отшельника… С детства ни разу не плакивал Герасим, теперь слезы просочились из глаз.
Напоили
миры кавалера как следует и сами нарезались ради
хорошего случая.
— Никак вы с ума сошли, Никита Федорыч! — вскочив со стула, вскричал Марко Данилыч. — По
миру нас хотите пустить?.. Ограбить?.. И себя разорите и нас всех!..
Хорошее ли дело с ближними так поступать?
У тетеньки под крылышком жизнь была мне
хорошая, а все-таки хотелось, грешнице, вольной волюшки, не могла я
мира забыть…
Болезненно отозвалась на ней монастырская жизнь. Дымом разлетелись мечты о созерцательной жизни в тихом пристанище, как искры угасли тщетные надежды на душевный покой и бесстрастие. Стала она приглядываться к мирскому, и
мир показался ей вовсе не таким греховным, как прежде она думала; Катенька много нашла в нем
хорошего… «Подобает всем сим быти», — говорил жене Степан Алексеич, и Катеньку оставили в покое… И тогда
мир обольстил ее душу и принес ей большие сердечные тревоги и страданья.
Полная светлых надежд на счастье, радостно покидала свой город Марья Гавриловна. Душой привязалась она к жениху и, горячо полюбив его, ждала впереди длинного ряда ясных дней, счастливого житья-бытья с милым избранником сердца. Не омрачала тихого покоя девушки никакая дума, беззаветно отдалась она мечтам об ожидавшей ее доле.
Хорошее, счастливое было то время! Доверчиво, весело глядела Марья Гавриловна на
мир Божий.
А была б я дочь отецкая, да жила б я в
миру у
хороших родителей, не выдали б они меня замуж, разве сама бы охотой пошла.
— Ни за что на свете не подам объявления, ни за что на свете не наведу суда на деревню. Суд наедет, не одну мою копейку потянет, а
миру и без того туго приходится.
Лучше ж я как-нибудь, с Божьей помощью, перебьюсь. Сколочусь по времени с деньжонками, нову токарню поставлю. А злодея, что меня обездолил, — суди Бог на страшном Христовом судилище.
Кто
лучше тебя может церковный
мир водворить, смятения, несогласия утишить, всякого на истинный путь направить?
Лучше до греха теперь же за
мир в ученье его отдать: жив останется, и ученый наших рук не минует…
— Нашему брату этого нельзя, — молвил Патап Максимыч. — Живем в
миру, со всяким народом дела бывают у нас; не токма с церковниками — с татарами иной раз хороводимся… И то мне думается, что
хороший человек завсегда хорош, в какую бы веру он ни веровал… Ведь Господь повелел каждого человека возлюбить.
Никогда, даже и в студенческое время, я не жил так молодо, содержательно, с такой
хорошей смесью уединения, дум, чтений и впечатлений от «столицы
мира», которыми я не злоупотреблял, почему все, что я видел «по ту сторону реки», делалось гораздо ярче и ценнее: начиная с хранилищ искусства и памятников архитектуры, кончая всякими зрелищами, серьезными или дурачливыми.
Богочеловек явился в
мир; мистический акт искупления совершился, но богочеловеческий путь истории еще не был найден, все еще оставалось обширное поле для подмены божеского человеческим, для соблазнов князя этого
мира, который всегда охотно подсказывает, как
лучше устроить
мир, когда Дух Святой не вдохновляет еще человечества.
Благодаря такой остроте зрения, кроме
мира, который видели все, у Васи был еще другой
мир, свой собственный, никому не доступный и, вероятно, очень
хороший, потому что, когда он глядел и восхищался, трудно было не завидовать ему.
Батюшку поминутно бранила: говорила, что
лучше других хотел быть, да худо и вышло; дескать, жену с дочерью пустил по
миру, и что не нашлось бы родственницы благодетельной, христианской души, сострадательной, так еще бог знает пришлось бы, может быть, среди улицы с голоду сгнить.
Александров с широкой улыбкой приложил правую руку к своей барашковой орленой шапке и подумал не без гордости: «Это еще пустяки. А вот ты
лучше погляди на меня в следующий вторник, на Чистых прудах, где я буду без шинели, без этого нелепого штыка, в одном парадном мундире, рука об руку с ней, с Зиночкой Белышевой, самой прекрасной и грациозной барышней в
мире…»
— Ффу, какая мерзость! — морщится Дрозд. — Э-это не ликер, а дерьмо. И зачем тебе пробовать э-ликеры. Ну, выпей стакан красного вина, и э-довольно с тебя. А
лучше и э-совсем не пей. Пьют от скуки паршивые неудачники, а перед тобою э-целый
мир впереди. Будь весел и пьян э-без вина.
Дела Розанова шли ни хорошо и ни дурно. Мест служебных не было, но Лобачевский обещал ему
хорошую работу в одном из специальных изданий, — обещал и сделал. Слово Лобачевского имело вес в своем
мире. Розанов прямо становился на полторы тысячи рублей годового заработка, и это ему казалось очень довольно.