Неточные совпадения
Не добивай, козак,
врага, а
лучше поворотись назад!
И все: несчастная мордва, татары, холопы, ратники, Жадов, поп Василий, дьяк Тишка Дрозд, зачинатели города и
враги его — все были равномерно обласканы стареньким историком и за
хорошее и за плохое, содеянное ими по силе явной необходимости. Та же сила понудила горожан пристать к бунту донского казака Разина и уральского — Пугачева, а казачьи бунты были необходимы для доказательства силы и прочности государства.
Да и неправдоподобно, чтобы мы были во всех отношениях
лучше немцев и чтобы
враги наши были такими уж низкими злодеями и воля их целиком была отдана неправде и злу.
Иногда он неожиданно говорил мне слова, которые так и остались со мною на всю жизнь. Рассказываю я ему о
враге моем Клюшникове, бойце из Новой улицы, толстом большеголовом мальчике, которого ни я не мог одолеть в бою, ни он меня.
Хорошее Дело внимательно выслушал горести мои и сказал...
— Мне гораздо
лучше было совсем не приезжать сюда, — говорил Привалов. — Зачем ты писала то, чего совсем не чувствовала?.. По-моему, нам
лучше быть друзьями далеко, чем жить
врагами под одной кровлей.
И как только он проклятую свою силу возымет над каким ни на есть человеком, будь он самый добрый, самый
хороший, станет злым и отъявленным
врагом всего доброго.
Почти все согласились со Смолокуровым. То было у всех на уме, что, ежели складочные деньги попадут к Орошину, охулки на руку он не положит, — возись после с ним, выручай свои кровные денежки. И за то «слава Богу» скажешь, ежели свои-то из его лап вытянешь, а насчет барышей
лучше и не думай… Марку Данилычу поручить складчину — тоже нельзя, да и никому нельзя. Кто себе
враг?.. Никто во грех не поставит зажилить чужую копейку.
Ах, если бы вы знали, сколько
хороших людей оттого пропадает, сколько из чистых и непорочных делается друзьями и служителями
врага Божия!
Сансон был слуга мольеровской комедии, перешедший потом на амплуа"благородных отцов". Но он и по трагедии считался
хорошим преподавателем. Он был учитель Рашели, о которой он мне немало рассказывал. В смысле"направления"он стоял за простоту, правду, точность и ясность дикции и был
врагом всякого"романтического"преувеличения, почему и не очень высоко ставил манеру игры"Фредерика"(Леметра) и раз даже передразнил мне его жестикуляцию и его драматические возгласы.
— То есть что же, я негодяй какой или предатель,
враг чего-нибудь
хорошего?
— Да я-то
враг, што ли, самому себе? — кричал Тит, ударяя себя в грудь кулаком. — На свои глаза свидетелей не надо… В первую голову всю свою семью выведу в орду. Все у меня есть, этово-тово, всем от господа бога доволен, а в орде
лучше… Наша заводская копейка дешевая, Петр Елисеич, а хрестьянская двухвершковым гвоздем приколочена. Все свое в хрестьянах: и хлеб, и харч, и обуй, и одёжа… Мне-то немного надо, о молодых стараюсь…
— Не досадуйте; я смеюсь тому, что вы сами себе
враг, и если б вы попробовали, то вам и удалось, может быть, хоть бы и на улице дело было; чем проще, тем
лучше… Ни одна добрая женщина, если только она не глупа или особенно не сердита на что-нибудь в эту минуту, не решилась бы отослать вас без этих двух слов, которых вы так робко вымаливаете… Впрочем, что я! конечно, приняла бы вас за сумасшедшего. Я ведь судила по себе. Сама-то я много знаю, как люди на свете живут!
— Это были любимцы каприза, а не разума венценосцев, я другое дело… Но довольно об этом… Мне дорога ваша приязнь, но я слишком презираю моих
врагов, чтобы их бояться.
Лучше поговорим о деле… Ну что ваш торговый трактат?
То, что представлялось дурным и позорным: отречение от отечества, несогласие бороться против так называемых
врагов, представляется, напротив,
хорошим и высоким.
Он хвалил направление нынешних писателей, направление умное, практическое, в котором, благодаря бога, не стало капли приторной чувствительности двадцатых годов; радовался вечному истреблению од, ходульных драм, которые своей высокопарной ложью в каждом здравомыслящем человеке могли только развивать желчь; радовался, наконец, совершенному изгнанию стихов к ней, к луне, к звездам; похвалил внешнюю блестящую сторону французской литературы и отозвался с уважением об английской — словом, явился в полном смысле литературным дилетантом и, как можно подозревать, весь рассказ о Сольфини изобрел, желая тем показать молодому литератору свою симпатию к художникам и любовь к искусствам, а вместе с тем намекнуть и на свое знакомство с Пушкиным, великим поэтом и человеком
хорошего круга, — Пушкиным, которому, как известно, в дружбу напрашивались после его смерти не только люди совершенно ему незнакомые, но даже печатные
враги его, в силу той невинной слабости, что всякому маленькому смертному приятно стать поближе к великому человеку и хоть одним лучом его славы осветить себя.
— А что, Лукреция, Яшка Кормилицын все еще ухаживает за тобой? Ах, бисов сын! Ну, да ничего, дело житейское, а он парень
хороший — как раз под дамское седло годится. А все-таки
враг горами качает...
«Надо отдать их! Надо признаться!.. Но как признаться? Как язык-то повернется на такое признанье?.. И неужели она простит и это?.. Простит! Простит наверное! Но тем-то оно горше для собственной твоей совести! Если бы возможно было тотчас же расстаться, разойтись заклятыми
врагами, это, кажись, и
лучше, и легче бы мне было; но встретить в ответ на твою низость всепрощающий, любящий взгляд — это ужасно, это невыносимо!»
— Это, отец Иосаф, все равно,
враг, а к чему дело придет, и через нее женитесь; а вы
лучше вот что: ко мне опять сваха Федориха заходила…
— Хозяев нет, — произнесла Дэзи, подойдя и рассматривая картину, — хозяев нет. Эта собака сейчас лайнет. Она пустит лай.
Хорошая картина, друг Товаль! Может быть, собака видит
врага?
К тому же капитан, как известно, был
враг всяких телесных наказаний, и потому все офицеры-дантисты, бившие матросов потихоньку, поневоле скрывали свое недовольство, не имея доблести открыто высказывать свои мнения, что без линьков пропадет и дисциплина, и матросы не будут
хорошими.
— Продолжать нечего, я все сказал. Только повторю то, что сейчас говорила Лелька Ратникова. Ты, Юрка, как видно,
хороший парень, а
хороших дел стыдишься, не понимаешь до сих пор той истины, что прогульщик, все равно что и рвач, — не товарищ нам, а классовый
враг, и с ним нужна — беспощадность!
Городские ведут бой с хитростями, по примеру отцов: выдвинут из своей стенки против груди слобожан пяток
хороших вояк, и, когда слобожане, напирая на них, невольно вытянутся клином, город дружно ударит с боков, пытаясь смять
врага. Но слободские привыкли к этим ухваткам: живо отступив, они сами охватывают горожан полукольцом и гонят их до Торговой площади, сбрасывая на землю крепкими ударами голых кулаков.
Враги протопопа оказались несколько
лучше друзей; по крайней мере некоторые из них не забыли его.
— Без
врагов свинья жила, — отвечал Авиновицкий, — да и ту зарезали. Кушайте,
хорошая была свинья.
Но Тамара объяснила полумертвым от страха девушкам, что смерть
лучше плена, и, когда дверь уступила напору турецкого оружия, она вонзила свой кинжал в первого ворвавшегося воина.
Враги перерезали всех девушек своими кривыми саблями, Тамару они заживо схоронили в башне.
При всем том сказать, будто он пять лет не обращал внимания на внешние государственные отношения намеренно, имея в виду приготовление
хорошего войска для борьбы с
врагом, — сказать это, по нашему мнению, нет никакого исторического основания.
— Нет, брат, это не то, — спокойно возразил Лежнев. — Ты вот мне не поверишь, а ведь он это сделал из
хорошего побуждения. Право… Оно, вишь ты, и благородно, и откровенно, ну, да и поговорить представляется случай, красноречие в ход пустить; а ведь нам вот чего нужно, вот без чего мы жить не в состоянии… Ох, язык его —
враг его… Ну, зато же он и слуга ему.
— Да, да.
Хорошее было время. Я все помню. Как теперь вижу. Но в Италии… Там дело не окончено. Идти надо в Геную, бить
врага по-русски!.. Князь Петр, гони
врага, разбей его. Разбей непременно! Мой пункт — Париж. Спасем Европу!.. А где Михайло? Где Милорадович? Скажи ему: лицом к
врагу! С Богом!.. Слава… Мы русские!
Им говорят: «Но ведь
врагов так много, что стрелы их затемнят солнце!» Они усмехаются и отвечают: «Тем
лучше — мы будем сражаться в тени».
Ты
хорошая девчурка, и мне не хочется, чтоб мы были
врагами.
Почему, например, девушки втайне относятся друг к другу, как к
врагам, когда всем им было бы
лучше, если бы они держались дружно?
— А я, ее дитя, вскормленное ее грудью, выученное ею чтить добро, любить, молиться за
врагов, — что я такое?.. Поэзию, искусства, жизнь как будто понимаю, а понимаю ли себя? Зачем нет мира в костях моих? Что я, наконец, такое? Вырвич и Шпандорчук по всему
лучше меня.
У крепких дубовых ворот грозно глядели две пушки, а в амбарах, помещавшихся в нижнем этаже хором, было множество пищалей и холодного оружия —
хорошего гостинца для нежданных
врагов.
Идут; пришли в спальню страдалицы. Сбереженный полусвет позволял врачу различить черты ее и исполнять свои обязанности. Как хороша была она, несмотря на свои страдания!
Враг счастлив ею — тем
лучше: еще чувствительнее будет ему мщение…
А главное — le mieux est l'ennemi du bien [Лучшее —
враг хорошего (франц.).].
—
Лучше искренний
враг, чем двусмысленный друг, — проворчал воевода.
Вспомним, братцы, россов славу
И пойдем
врагов разить!
Защитим свою державу:
Лучше смерть — чем в рабстве жить!
Вы и вот все такие
хорошие люди, как вы (само собою, в искренность этих слов вы верите), — так все такие-то вот люди наши злейшие
враги и предатели.
Кроме таланта, выразительной наружности и довольно редкой в русском художническом кружке образованности, к нему влекла его
хорошая, страстная речь, гордое пренебрежение к
врагам и завистникам и смелая, твердая решимость, соединенная (когда он хотел этого) с утонченнейшею мягкостью и теплотою обращения.
— Выдача клевретам Карла Двенадцатого личности
врага есть, конечно, приобретение благодарности его величества и громкого имени. Благодарность, громкое имя… опять скажу, пустые имена, кимвальный звон! Нам с тобою надобны деньги, деньги и деньги, мне чрез них наслаждения вещественные. Чем долее наслаждаться, тем
лучше; а там мир хоть травой зарасти. Что ж пасторы говорят о душе… ха-ха-ха! (В это время послышался крик совы в замке.) Что это захохотало в другой комнате?
Князь Вадбольский. Ге, ге! не белены ли ты объелся, Семен, что собираешься не христианскою смертью умереть?
Лучше положить живот на поле бранном, сидя на коне вороном, с палашом в руке, обмытым кровью
врагов отечества.
— Понял? То-то. Я тебе почему говорю? Пекарь твой хвалит тебя, ты, дескать, парень умный, честный и живешь — один. А к вам, в булочную, студенты шляются, сидят у Деренковой по ночам. Ежели — один, понятно. Но — когда много? А? Я против студентов не говорю — сегодня он студент, а завтра — товарищ прокурора. Студенты —
хороший народ, только они торопятся роли играть, а
враги царя — подзуживают их! Понимаешь? И еще скажу…
Боркин. А по-моему, зачем драться? К чему все эти вооружения, конгрессы, расходы? Я что бы сделал? Собрал бы со всего государства собак, привил бы им пастеровский яд в
хорошей дозе и пустил бы в неприятельскую страну. Все
враги перебесились бы у меня через месяц.
То грезилось господину Голядкину, что находится он в одной прекрасной компании, известной своим остроумием и благородным тоном всех лиц, ее составляющих; что господин Голядкин в свою очередь отличился в отношении любезности и остроумия, что все его полюбили, даже некоторые из
врагов его, бывших тут же, его полюбили, что очень приятно было господину Голядкину; что все ему отдали первенство и что, наконец, сам господин Голядкин с приятностью подслушал, как хозяин тут же, отведя в сторону кой-кого из гостей, похвалил господина Голядкина… и вдруг, ни с того ни с сего, опять явилось известное своею неблагонамеренностью и зверскими побуждениями лицо, в виде господина Голядкина-младшего, и тут же, сразу, в один миг, одним появлением своим, Голядкин-младший разрушал все торжество и всю славу господина Голядкина-старшего, затмил собою Голядкина-старшего, втоптал в грязь Голядкина-старшего и, наконец, ясно доказал, что Голядкин-старший и вместе с тем настоящий — вовсе не настоящий, а поддельный, а что он настоящий, что, наконец, Голядкин-старший вовсе не то, чем он кажется, а такой-то и сякой-то и, следовательно, не должен и не имеет права принадлежать к обществу людей благонамеренных и
хорошего тона.
— Христос говорит: вам внушено, вы привыкли считать
хорошим и разумным то, чтобы силой отстаиваться от зла и вырывать глаз за глаз, учреждать уголовные суды, полицию, войско, отстаиваться от
врагов, а я говорю: не делайте насилия, не участвуйте в насилии, не делайте зла никому, даже тем, которых вы называете
врагами.
Выбирай, что
лучше: либо жить честно, в любви у отца, с душой своей в мире, с благодатию в доме; либо жить весело, на смех и покор людям, на горе родным, на радость
врагу человеков.
— Хе-хе, на этот счет вы в моих чувствах ошибаетесь-с, по изречению одного мудреца: «Хорош
враг мертвый, но еще
лучше живой», хи-хи!
—
Хорошая бы жизнь настала! И погиб бы безвозвратно ее главный
враг — скука. Потому что вот с чем эгоизм никогда не захочет примириться — со скукою!
— Да, — продолжал Аян, — нехорошо, если прольется кровь.
Лучше вы сделаете, если разойдетесь. И нечего там трогать курки. Ведь все вы мои друзья — по крайней мере, мне кажется, что у меня нет
врагов. Я ничего не хочу сказать, кроме того, что сказал.
Вино, писал он, возбуждает желания, а желания — первые
враги узника; к тому же нет ничего скучнее, как пить
хорошее вино и никого не видеть.