Неточные совпадения
Степан Аркадьич, сойдя вниз, сам аккуратно снял парусинный чехол с лакированного
ящика и, отворив его, стал собирать свое дорогое, нового фасона ружье. Кузьма,
уже чуявший большую дачу на водку, не отходил от Степана Аркадьича и надевал ему и чулки и сапоги, что Степан Аркадьич охотно предоставлял ему делать.
Он мог бы не говорить этого, череп его блестел, как тыква, окропленная росою. В кабинете редактор вытер лысину, утомленно сел за стол, вздохнув, открыл средний
ящик стола и положил пред Самгиным пачку его рукописей, — все это, все его жесты Клим видел
уже не раз.
Адмирал не хотел, однако ж, напрасно держать их в страхе: он предполагал объявить им, что мы воротимся не прежде весны, но только хотел сказать это уходя, чтобы они не делали возражений. Оттого им послали объявить об этом, когда мы
уже снимались с якоря. На прощанье Тсутсуй и губернаторы прислали еще недосланные подарки, первый бездну
ящиков адмиралу, Посьету, капитану и мне, вторые — живности и зелени для всех.
А
уж в этом
ящике и лежала грамота от горочью, в ответ на письмо из России, писанная на золоченой, толстой, как пергамент, бумаге и завернутая в несколько шелковых чехлов.
Вон этот
ящик стоит и теперь у меня на комоде. Хотя разрушительная десница Фаддеева
уже коснулась его, но он может доехать, пожалуй, до России. В нем лежит пока табак, японский же.
Они
уже тут не могли скрыть своего удовольствия или удивления и ахнули — так хороши были
ящики из дорогого красивого дерева, с деревянной же мозаикой.
Наконец кончился обед. Все унесли и чрез пять минут подали чай и конфекты в знакомых
уже нам
ящиках. Там были подобия бамбуковых ветвей из леденца, лент, сердец, потом рыбы, этой альфы и омеги японского стола, от нищего до вельможи, далее какой-то тертый горошек с сахарным песком и рисовые конфекты.
Губернаторам послали по куску шелковой материи; они отдарили,
уж не знаю чем:
ящиков возили так много, что нам надоело даже любопытствовать, что в них такое.
Одна такая, накануне, сидя
уже на булавке в
ящике у Гошкевича, прокусила насквозь сигару, которую я ей подставил.
Таким образом, ни Митя и никто не знали, что за ними наблюдают;
ящик же его с пистолетами был давно
уже похищен Трифоном Борисовичем и припрятан в укромное место.
Когда Митя с Петром Ильичом подошли к лавке, то у входа нашли
уже готовую тройку, в телеге, покрытой ковром, с колокольчиками и бубенчиками и с ямщиком Андреем, ожидавшим Митю. В лавке почти совсем успели «сладить» один
ящик с товаром и ждали только появления Мити, чтобы заколотить и уложить его на телегу. Петр Ильич удивился.
— Вер-рно! Верно, что говорит Василий Константиныч! Так как мы поставляем
ящики в Охотный, так
уж нагляделись… И какие там миазмы, и сколько их… Заглянешь в бочку — так они кишмя кишат… Так и ползают по солонине… А
уж насчет бахтериев — так и шмыгают под ногами, рыжие, хвостатые… Так и шмыгают, того и гляди наступишь.
Найдя ключи на указанном месте, я хотел
уже отпирать
ящик, как меня остановило желание узнать, какую вещь отпирал крошечный ключик, висевший на той же связке.
Как водится, громадные
ящики с cortex'ами [корой (лат.)] и radix'ами, [корнями (лат.)] из которых добрая половина давно
уже вышла из употребления.
За Григорием Павлычем следовали две сестры: матушка и тетенька Арина Павловна Федуляева, в то время
уже вдова, обремененная большим семейством. Последняя ничем не была замечательна, кроме того, что раболепнее других смотрела в глаза отцу, как будто каждую минуту ждала, что вот-вот он отопрет денежный
ящик и скажет: «Бери, сколько хочешь!»
В коридоре по-прежнему тускло светила и чадила умирающая керосиновая лампа, и водянисто-грязный колусаст едва проникал в
узкий длинный
ящик. Дверь номера так и осталась незапертой. Лихонин беззвучно отворил ее и вошел.
То мне казалось, что я разбираю какие-то разноцветные, причудливых форм
ящики, вынимая маленькие из больших, а из маленьких еще меньшие, и никак не могу прекратить этой бесконечной работы, которая мне давно
уже кажется отвратительной.
План
уже начал было слагаться в его изобретательной в этом смысле голове, когда одно обстоятельство заставило отложить не только приведение его в исполнение, но даже отделку деталей в долгий
ящик.
— А я, мой друг, так-таки и не читала ничего твоего. Показывал мне прошлою зимой Филофей Павлыч в ведомостях объявление, что книга твоя продается, — ну, и сбиралась всё выписать, даже деньги отложила. А потом, за тем да за сем — и пошло дело в длинный
ящик!
Уж извини, Христа ради, сама знаю, что не по-родственному это, да
уж…
Павел Кириллович
уже вложил ключ в
ящик шифоньерки, как вдруг вынул ключ и возвратился в кресло.
Ижбурдин. А не дай я ему этого
ящика, и невесть бы он мне какой тут пакости натворил! Тут, Савва Семеныч,
уж ни за чем не гонись, ничем не брезгуй. Смотришь только ему в зубы, как он над тобой привередничает, словно баба беременная; того ему подай, или нет, не надо, подай другого. Только об одном и тоскует, как бы ему такое что-нибудь выдумать, чтобы вконец тебя оконфузить.
— Помилуйте! где я эстолько денег возьму? Постоял-постоял этот самый чиновник:"Так не берете?" — говорит. — Денег у меня и в заводе столько нет. — "Ну, так я приступлю…"Взял, что на глаза попалось: кирпич истыканный, ниток клубок, иголок пачку, положил все в
ящик под верстаком, продел через стол веревку, допечатал и уехал."Вы, говорит, до завтра подумайте, а ежели и завтра свидетельство не возьмете, то я протокол составлю, и тогда
уж вдвойне заплатите!"Вот, сударь, коммерция у меня какова!
Недаром же так давно идут толки о децентрализации, смешиваемой с сатрапством, и о расширении власти, смешиваемом с разнузданностью. Плоды этих толков, до сих пор, впрочем, остававшихся под спудом,
уже достаточно выяснились. «Эти толки недаром! в них-то и скрывается настоящая интимная мысль!» — рассуждает провинция и, не откладывая дела в долгий
ящик, начинает приводить в исполнение не закон и даже не циркуляр, а простые газетные толки, не предвидя впереди никакой ответственности…
На дворе
уже была ночь, звезды сияли во все небо, ветер несся быстрою струей вокруг открытой платформы и прохлаждал горячечный жар майорши, которая сидела на полу между
ящиками и бочками, в коленях у нее помещался поросенок и она кормила его булочкой, доставая ее из своего узелочка одною рукой, меж тем как другою ударяла себя в грудь, и то порицала себя за гордыню, что сердилась на Лару и не видалась с нею последнее время и тем дала усилиться Жозефу и проклятому Гордашке, то, подняв глаза к звездному небу, шептала вслух восторженные молитвы.
Полозов привел Санина в одну из лучших гостиниц Франкфурта, в которой занимал
уже, конечно, лучший номер. На столах и стульях громоздились картоны,
ящики, свертки… «Все, брат, покупки для Марьи Николаевны!» (так звали жену Ипполита Сидорыча). Полозов опустился в кресло, простонал: «Эка жара!» — и развязал галстух. Потом позвонил обер-кельнера и тщательно заказал ему обильнейший завтрак. «А в час чтобы карета была готова! Слышите, ровно в час!»
Кроме него, только два человека были в институте — Панкрат и то и дело заливающаяся слезами экономка Марья Степановна, бессонная
уже третью ночь, которую она проводила в кабинете профессора, ни за что не желающего покинуть свой единственный оставшийся потухший
ящик.
А длиннокосый торгаш-китаец, с желтым оплывшим лицом и
узкими глазами, в белой кофте и широких штанах,
уже стоял у комнаты Володи и разложил свой товар, и чего-чего только не предлагал он на ломаном английском языке, выкладывая
ящик за
ящиком.
— Нет, не потрясение, потому что он потряс потихоньку. Пускай все потрясают — это
уж дух века такой, — пусть потрясают
ящики земские,
ящики казенные,
ящики компанейские, но пусть делают это потихоньку, памятуя, что потрясение, яко принцип, возбраняется!
Такие струйки и течения извивались в низах. Не лучше случалось иногда и на верхах. Давали блестящие сведения в газеты, сообщали на производственных совещаниях о великолепном росте продукции. Неожиданно приехала правительственная комиссия, вскрыла
уже запакованные, готовые к отправке
ящики с галошами, — и оказалось в них около пятидесяти процентов брака.
Как бы то ни было, но Любинька роскошничала, а Люлькин, чтобы не омрачать картины хмельного блаженства какими-нибудь отказами, по-видимому,
уже приступил к позаимствованиям из земского
ящика.
В сюртуке и не снимая перчаток, присел он к письменному столу, отпер ключом верхний
ящик и вынул оттуда бумагу. Это была доверенность Марьи Орестовны Нетовой. Ее деньги положены были им, в разных бумагах, на хранение в контору государственного банка. Но он
уже раза два вынимал их и менял на другие.
— Как раз! Один-то раз, конечно, можно, пожалуй, и опровергнуть, а если на вас по всем правилам осады разом целые батальоны, целые полки на вас двинут,
ящик Пандоры со всякими скверностями на вас опрокинут, — так от всех
уж и не отлаешься. Макиавелли недаром говорил: лги, лги и лги, — что-нибудь прилипнет и останется.
В Берлине ты все это можешь даже смело в почтовый
ящик бросить, — оттуда
уж оно дойдет.
Не было ремесла, которого бы не знал Аким Акимыч. Он был столяр, сапожник, башмачник, маляр, золотильщик, слесарь, и всему этому обучился
уже в каторге. Он делал все самоучкой: взглянет раз и сделает. Он делал тоже разные
ящики, корзинки, фонарики, детские игрушки и продавал их в городе. Таким образом, у него водились деньжонки, и он немедленно употреблял их на лишнее белье, на подушку помягче, завел складной тюфячок. Помещался он в одной казарме со мною и многим услужил мне в первые дни моей каторги.
Софья Николавна запаслась бумагой и чернилицей с пером и написала свекру и свекрови благодарное, горячее письмо, которое, конечно, относилось к одному Степану Михайлычу: он всё понял и спрятал письмо в секретный
ящик своего небольшого шкафа, где никто его не видал и где через восемь лет,
уже после его кончины, нечаянно нашла свое письмо сама Софья Николавна.
— Особенно оставались довольны солдатики, получившие
ящики с сапожным товаром и инструментами, обрадовались очень книгам и кисетам с табаком. Некоторые кисеты были сшиты из бархата и шёлковой материи. Солдаты обыкновенно брали эти кисеты и говорили: «Так что, ваше благородие, дозвольте фельдфебелю отдать… Оченно нарядный». Я конечно дозволял, а затем
уже сам обыкновенно выбирал самый красивый кисет и говорил: «Отдайте этот фельдфебелю»…
Начинается с того, что однажды Агатон
уж совсем было запустил лапу в
ящик с сигарами какой-то неслыханной красоты, как вдруг почувствовал, что его обожгло.
Но было
уже поздно… Подбежавшая первой к
ящику Васса живо отбросила тяжелую махину.
Мурка и Хвостик были двое оставшихся в живых котят, живших в уголку сада в опрокинутом большом
ящике. Стрижкам удалось-таки скрыть присутствие их и от сторожа Михаилы и от администрации приюта. Неизвестно, что сталось с двумя другими котяшками, но серый Мурка и черненький с белыми пятнами Хвостик жили и благоденствовали вот
уже второй месяц на иждивении малюток стрижек.
Он
уже подходил к своей сторожке, как вдруг
ящик выпал у него из рук, крышка отлетела в сторону и мертвая рука, выпавшая из
ящика, как-то, показалось ему, особенно грузно шлепнулась на землю.
Мы
уже были верст за пять от речки, обозы шли
уже обычным ходом. Ехал отбившийся от своего парка зарядный
ящик; вдруг сидевший на козлах
ящика солдат крикнул ездовым...
Через несколько минут Изумруда,
уже распряженного, приводят опять к трибуне. Высокий человек в длинном пальто и новой блестящей шляпе, которого Изумруд часто видит у себя в конюшне, треплет его по шее и сует ему на ладони в рот кусок сахару. Англичанин стоит тут же, в толпе, и улыбается, морщась и скаля длинные зубы. С Изумруда снимают попону и устанавливают его перед
ящиком на трех ногах, покрытым черной материей, под которую прячется и что-то там делает господин в сером.
Ей
уже представлялась «шкатунка» из красного дерева с медными бляшками и наугольниками с секретным
ящиком старинной работы… Там лежит капитал Калерии. И сдается ей, что Ефим Галактионыч поручит ей распоряжение этими деньгами.
Теперь Я человек, как и ты. Ограниченное чувство Моего бытия Я почитаю Моим знанием и
уже с уважением касаюсь собственного носа, когда к тому понуждает надобность: это не просто нос — это аксиома! Теперь Я сам бьющаяся кукла на театре марионеток, Моя фарфоровая головка поворачивается вправо и влево, мои руки треплются вверх и вниз, Я весел, Я играю, Я все знаю… кроме того: чья рука дергает Меня за нитку? А вдали чернеет мусорный
ящик, и оттуда торчат две маленькие ножки в бальных туфельках…
Тот в это время успел
уже опять проснуться и, мрачный, истерзанный, сидел перед полученным портретом княгини и смотрел на него. Вдруг раздались шаги. Миклаков сообразил, что это может быть князь, и спрятал портрет в
ящик.
Но вот послышался, наконец, щелчок замка в двери номера; князь поспешно спрятал револьвер в
ящик и вышел на средину комнаты; затем явно
уже слышен стал шум платья женского; князь дрожал всем телом.
Чтобы не откладывать в дальний
ящик исполнение своего намерения, старик Строганов тотчас же по уходе Ермака Тимофеевича отправился в светлицу к племяннице. Ксения Яковлевна была, как мы
уже говорили, в рукодельной, веселая, оживленная.
Некая же все же смутность этого на часах открывала все часовые возможности, вплоть до одного,
уже совершенно туманного видения: есть часы зальные, в
ящике, с маятником, есть часы над ларем — лунные, и есть в материнской спальне кукушка, с домиком, — с кукушкой, выглядывающей из домика.
Скупец затрепетал как лист осиновый; руки у него с
ящиком остались в том положении, в каком их застала тревога в доме; бледнеть
уже более обыкновенного он не мог, но лицо его от страха подергивало, как от судороги.
Дульчин (взяв револьвер). Прощай, жизнь! (Садится к столу.) Без сожаления оставляю я тебя, и меня никто не пожалеет; и ты мне не нужна, и я никому не нужен. (Осматривает револьвер.) Как скоро и удовлетворительно решает он всякие затруднения в жизни. (Открывает стол.) Написать несколько строк?.. Э! Зачем! (Взглянув в
ящик.) Вот еще денег немножко, остатки прежнего величия. Зачем они останутся? Не прокутить ли их, или
уж не затягивать? (Подумав несколько, бьет себя по лбу.) Ба! Глафира Фирсовна!