Неточные совпадения
Чичиков кинул вскользь два взгляда: комната была обвешана старенькими полосатыми обоями; картины с какими-то птицами; между окон старинные маленькие зеркала с
темными рамками в виде свернувшихся листьев; за всяким зеркалом заложены были или письмо, или старая колода карт, или чулок; стенные
часы с нарисованными цветами на циферблате… невмочь было ничего более заметить.
Растворялись окна в комнатах, и часто владетель картинного поместья долго ходил по
темным излучинам своего сада и останавливался по
часам перед пленительными видами на отдаленья.
Возвратясь с Сенной, он бросился на диван и целый
час просидел без движения. Между тем
стемнело; свечи у него не было, да и в голову не приходило ему зажигать. Он никогда не мог припомнить: думал ли он о чем-нибудь в то время? Наконец он почувствовал давешнюю лихорадку, озноб, и с наслаждением догадался, что на диване можно и лечь… Скоро крепкий, свинцовый сон налег на него, как будто придавил.
Они вошли со двора и прошли в четвертый этаж. Лестница чем дальше, тем становилась
темнее. Было уже почти одиннадцать
часов, и хотя в эту пору в Петербурге нет настоящей ночи, но на верху лестницы было очень темно.
Становилось
темнее, с гор повеяло душистой свежестью, вспыхивали огни, на черной плоскости озера являлись медные трещины. Синеватое туманное небо казалось очень близким земле, звезды без лучей, похожие на куски янтаря, не углубляли его. Впервые Самгин подумал, что небо может быть очень бедным и грустным. Взглянул на
часы: до поезда в Париж оставалось больше двух
часов. Он заплатил за пиво, обрадовал картинную девицу крупной прибавкой «на чай» и не спеша пошел домой, размышляя о старике, о корке...
На дачах Варавки поселились незнакомые люди со множеством крикливых детей; по утрам река звучно плескалась о берег и стены купальни; в синеватой воде подпрыгивали, как пробки, головы людей, взмахивались в воздух масляно блестевшие руки; вечерами в лесу пели песни гимназисты и гимназистки, ежедневно, в три
часа, безгрудая, тощая барышня в розовом платье и круглых,
темных очках играла на пианино «Молитву девы», а в четыре шла берегом на мельницу пить молоко, и по воде косо влачилась за нею розовая тень.
Ямщик поскакал; но все поглядывал на восток. Лошади бежали дружно. Ветер между тем
час от
часу становился сильнее. Облачко обратилось в белую тучу, которая тяжело подымалась, росла и постепенно облегала небо. Пошел мелкий снег — и вдруг повалил хлопьями. Ветер завыл; сделалась метель. В одно мгновение
темное небо смешалось со снежным морем. Все исчезло. «Ну, барин, — закричал ямщик, — беда: буран!..»
Часов в десять взошла луна и осветила залив. Вдали качались тихо корабли, направо белела низменная песчаная коса и
темнели груды дальних гор.
Но отец Аввакум имел, что французы называют, du guignon [неудачу — фр.]. К вечеру стал подувать порывистый ветерок, горы закутались в облака. Вскоре облака заволокли все небо. А я подготовлял было его увидеть Столовую гору, назначил пункт, с которого ее видно, но перед нами стояли горы
темных туч, как будто стены, за которыми прятались и Стол и Лев. «Ну, завтра увижу, — сказал он, — торопиться нечего». Ветер дул сильнее и сильнее и наносил дождь, когда мы вечером,
часов в семь, подъехали к отелю.
Своенравная, как она в те упоительные
часы, когда верное зеркало так завидно заключает в себе ее полное гордости и ослепительного блеска чело, лилейные плечи и мраморную шею, осененную
темною, упавшею с русой головы волною, когда с презрением кидает одни украшения, чтобы заменить их другими, и капризам ее конца нет, — она почти каждый год переменяла свои окрестности, выбирая себе новый путь и окружая себя новыми, разнообразными ландшафтами.
И вот, на основании этого предписания, 28-го апреля в
темный вонючий коридор женского отделения, в 8
часов утра, вошел старший надзиратель.
— Да, она перемогает себя, собирает последние силы! — шептал он, проводив ее наконец домой, где их ждали к обеду. — Ужо, ужо! — твердил он и ждал шести
часов вечера, когда
стемнеет.
Мать Викентьева разоделась в платье gris-de-perle [жемчужно-cepoгo цвета (фр.).] с отделкой из
темных кружев. Викентьев прибегал уже, наряженный с осьми
часов во фрак и белые перчатки. Ждали только появления Марфеньки.
Потом помнит он, как она водила его на Волгу, как по целым
часам сидела, глядя вдаль, или указывала ему на гору, освещенную солнцем, на кучу
темной зелени, на плывущие суда.
В глубине зала вверху виднелась
темная ниша в стене, вроде какой-то таинственной ложи, а рядом с ней были редкостные английские
часы, огромный золоченый маятник которых казался неподвижным,
часы шли бесшумно.
У братьев жизнь была рассчитана по дням,
часам и минутам. Они были почти однолетки, один брюнет с
темной окладистой бородкой, другой посветлее и с проседью. Старший давал деньги в рост за огромные проценты. В суде было дело Никифорова и Федора Стрельцова, обвиняемого первым в лихоимстве: брал по сорок процентов!
Приближались сумерки. Болото приняло одну общую желто-бурую окраску и имело теперь безжизненный и пустынный вид. Горы спускались в синюю дымку вечернего тумана и казались хмурыми. По мере того как становилось
темнее, ярче разгоралось на небе зарево лесного пожара. Прошел
час, другой, а Дерсу не возвращался. Я начал беспокоиться.
Через
час стемнело совсем.
В 11
часов утра мы сделали большой привал около реки Люганки. После обеда люди легли отдыхать, а я пошел побродить по берегу. Куда я ни обращал свой взор, я всюду видел только траву и болото. Далеко на западе чуть-чуть виднелись туманные горы. По безлесным равнинам кое-где, как оазисы,
темнели пятна мелкой кустарниковой поросли.
Через 2
часа темное небо начало синеть. Можно было уже рассмотреть противоположный берег и бурелом на реке, нанесенный водою. Мы пошли на то место, где видели зверя. На песке около воды были ясно видны отпечатки большой кошачьей лапы. Очевидно, тигр долго бродил около бивака с намерением чем-нибудь поживиться, но собаки почуяли его и забились в палатку.
В половине 3–го
часа ночи — а ночь была облачная,
темная — на середине Литейного моста сверкнул огонь, и послышался пистолетный выстрел.
Я влезал на крышу сарая и через двор наблюдал за ним в открытое окно, видел синий огонь спиртовой лампы на столе,
темную фигуру; видел, как он пишет что-то в растрепанной тетради, очки его блестят холодно и синевато, как льдины, — колдовская работа этого человека
часами держала меня на крыше, мучительно разжигая любопытство.
Нельзя было не послушать ее в этот
час. Я ушел в кухню, снова прильнул к стеклу окна, но за
темной кучей людей уже не видно огня, — только медные шлемы сверкают среди зимних черных шапок и картузов.
В
час отдыха, во время вечернего чая, когда он, дядья и работники приходили в кухню из мастерской, усталые, с руками, окрашенными сандалом, обожженными купоросом, с повязанными тесемкой волосами, все похожие на
темные иконы в углу кухни, — в этот опасный
час дед садился против меня и, вызывая зависть других внуков, разговаривал со мною чаще, чем с ними.
Часов в девять вечера прошел короткий, но сильный дождь, после которого туман сразу исчез и мы увидели красивое звездное небо. И это небо, по которому широкой полосой протянулся Млечный Путь, и
темный океан, в котором разом отражались все светила небесные, одинаково казались беспредельно глубокими.
И действительно,
часов в десять вечера
темный небесный свод, усеянный миллионами звезд, совершенно освободился от туч. Сияющие ночные светила словно вымылись в дожде и приветливо смотрели на землю. К утру стало прохладнее.
Дойдя до реки Кулумбе, я сел на камень и стал вслушиваться в тихие, как шепот, звуки, которыми всегда наполняется тайга в
часы сумерек. Безбрежный океан, сонная земля и глубокое
темное небо с миллионами неведомых светил одинаково казались величественными.
Но Полуянов отлично знал, что по вечерам, когда
стемнеет, Ечкин ездил к Нагибину, жившему на краю города, и проводил там по нескольку
часов.
Утром Галактион вставал в четыре
часа, уезжал на работу и возвращался домой только вечером, когда
стемнеет. Эта энергия приводила всех в невольное смущение. В Суслоне не привыкли к такой работе.
Настал
час великого собора.
Стемнело. Утомленные цело-дневным жнитвом, крестьяне спать полегли. И отец Прохор спит со своей семьей. Спит село, одни собаки настороже.
Лишь за три
часа до полуночи спряталось солнышко в черной полосе
темного леса. Вплоть до полунóчи и зá полночь светлынь на небе стояла — то белою ночью заря с зарей сходились. Трифон Лохматый с Феклой Абрамовной чем Бог послал потрапезовали, но только вдвоем, ровно новобрачные: сыновья в людях, дочери по грибы ушли, с полдён в лесу застряли.
Солнце меж тем багровело больше и больше, серо-желтый туман застилал лазурь небесного свода и с каждым
часом больше и больше
темнел.
По целым
часам безмолвно, недвижно стоит у окна Марья Гавриловна, вперив грустные очи в заречную даль… Ничего тогда не слышит она, ничего не понимает, что ей говорят, нередко на
темных ресницах искрятся тайные, тихие слезы… О чем же те думы, о чем же те слезы?.. Жалеет ли она покинутую пристань, тоскует ли по матерям Каменного Вражка, или мутится душа ее черными думами при мысли, что ожидает ее в безвестном будущем?.. Нет…
Рыбак и витязь на брегах
До
темной ночи просидели
С душой и сердцем на устах —
Часы невидимо летели.
Чернеет лес, темна гора;
Встает луна — все тихо стало;
Герою в путь давно пора.
Накинув тихо покрывало
На деву спящую, Руслан
Идет и на коня садится;
Задумчиво безмолвный хан
Душой вослед ему стремится,
Руслану счастия, побед,
И славы, и любви желает…
И думы гордых, юных лет
Невольной грустью оживляет…
Час спустя, когда он, уже убрав самовар и напившись в
темных сенях чаю, собирался идти домой, я спросил...
— Да, жук… большой,
темный… Отлетел от окна и полетел… по направлению, где корпус. А месяц! Все видно, как днем. Я смотрел вслед и некоторое время слышал… ж — ж-ж… будто стонет. И в это время на колокольне ударили
часы. Считаю: одиннадцать.
После девяти
часов я вышел из дому и стал прохаживаться. Была поздняя осень. Вода в прудах отяжелела и
потемнела, точно в ожидании морозов. Ночь была ясная, свежая, прохладный воздух звонок и чуток. Я был весь охвачен своим чувством и своими мыслями. Чувство летело навстречу знакомой маленькой тележке, а мысль искала доказательств бытия божия и бессмертия души.
К концу года Пачковский бросил гимназию и поступил в телеграф. Брат продолжал одиноко взбираться на Парнас, без руководителя,
темными и запутанными тропами: целые
часы он барабанил пальцами стопы, переводил, сочинял, подыскивал рифмы, затеял даже словарь рифм… Классные занятия шли все хуже и хуже. Уроки, к огорчению матери, он пропускал постоянно.
Сотни свежих окровавленных тел людей, за 2
часа тому назад полных разнообразных, высоких и мелких надежд и желаний, с окоченелыми членами, лежали на росистой цветущей долине, отделяющей бастион от траншеи, и на ровном полу часовни Мертвых в Севастополе; сотни людей с проклятиями и молитвами на пересохших устах — ползали, ворочались и стонали, — одни между трупами на цветущей долине, другие на носилках, на койках и на окровавленном полу перевязочного пункта; а всё так же, как и в прежние дни, загорелась зарница над Сапун-горою, побледнели мерцающие звезды, потянул белый туман с шумящего
темного моря, зажглась алая заря на востоке, разбежались багровые длинные тучки по светло-лазурному горизонту, и всё так же, как и в прежние дни, обещая радость, любовь и счастье всему ожившему миру, выплыло могучее, прекрасное светило.
В седьмом
часу в передней послышался звонок. Женни сама отперла дверь в
темной передней и вскрикнула голосом, в котором удивление было заметно не менее радости.
В большой, довольно
темной и еще совсем не убранной зале «Дома Согласия», сохранявшей все следы утрешнего переезда, в восемь
часов вечера кипел на круглом столе самовар, за которым сидели новые семьянки: Ступина, Каверина, Жимжикова, Бертольди и Лиза.
Это было в августе месяце. Уж смеркалось. Александр обещал быть в девять
часов, а пришел в восемь, один, без удочки. Он, как вор, пробирался к беседке, то боязливо оглядывался, то бежал опрометью. Но кто-то опередил его. Тот тоже торопливо, запыхавшись, вбежал в беседку и сел на диван в
темном углу.
Княжна Маргарита вышла в гостиную. Иван Павлович, просидев еще около
часа, начал прощаться, сославшись на вечерние занятия. Княжна Лида, нервно крепко пожала ему руку. Он почувствовал, что ее рука горит, как в огне. У него
потемнело в глазах, и он опомнился лишь прокатившись по морозному воздуху, подъезжая к дому.
И точно опустился занавес, луна ушла под облака, и вдруг все
потемнело кругом. Старцев едва нашел ворота, — уже было темно, как в осеннюю ночь, — потом
часа полтора бродил, отыскивая переулок, где оставил своих лошадей.
Наступил уже вечер, когда подали кофе. Красные, косые лучи солнца ворвались в окна и заиграли яркими медными пятнами на
темных обоях, на скатерти, на хрустале, на лицах обедающих. Все притихли в каком-то грустном обаянии этого вечернего
часа.
Было начало второго, когда я вернулся к себе. На столе в кабинете в пятне света от лампы мирно лежал раскрытый на странице «Опасности поворота» Додерляйн. С
час еще, глотая простывший чай, я сидел над ним, перелистывая страницы. И тут произошла интересная вещь: все прежние
темные места сделались совершенно понятными, словно налились светом, и здесь, при свете лампы, ночью, в глуши, я понял, что значит настоящее знание.
Он лежал в полудремоте. С некоторых пор у него с этим тихим
часом стало связываться странное воспоминание. Он, конечно, не видел, как
темнело синее небо, как черные верхушки деревьев качались, рисуясь на звездной лазури, как хмурились лохматые «стрехи» стоявших кругом двора строений, как синяя мгла разливалась по земле вместе с тонким золотом лунного и звездного света. Но вот уже несколько дней он засыпал под каким-то особенным, чарующим впечатлением, в котором на другой день не мог дать себе отчета.
Ничто не изменилось в тихой усадьбе. По-прежнему шумели буки в саду, только их листва будто
потемнела, сделалась еще гуще; по-прежнему белели приветливые стены, только они чуть-чуть покривились и осели; по-прежнему хмурились и соломенные стрехи, и даже свирель Иохима слышалась в те же
часы из конюшни; только теперь уже и сам Иохим, остававшийся холостым конюхом в усадьбе, предпочитал слушать игру слепого панича на дудке или на фортепиано — безразлично.
Было более десяти
часов, когда он остановился наконец пред запертыми воротами
темного старого дома Филипповых.
В восьмом
часу вечера, когда уже совсем
стемнело, на краю города, в Фомином переулке, в маленьком покривившемся домике, в квартире прапорщика Эркеля, собрались нашив полном комплекте, впятером.