Неточные совпадения
Как грустно мне твое явленье,
Весна, весна!
пора любви!
Какое томное волненье
В моей душе, в моей крови!
С каким
тяжелым умиленьем
Я наслаждаюсь дуновеньем
В лицо мне веющей весны
На лоне сельской тишины!
Или мне чуждо наслажденье,
И всё, что радует, живит,
Всё, что ликует и блестит,
Наводит скуку и томленье
На душу мертвую давно,
И всё ей кажется темно?
Поедем. —
Поскакали други,
Явились; им расточены
Порой тяжелые услуги
Гостеприимной старины.
Обряд известный угощенья:
Несут на блюдечках варенья,
На столик ставят вощаной
Кувшин с брусничною водой. //……………………………………
Дождь, однако же, казалось, зарядил надолго. Лежавшая на дороге пыль быстро замесилась в грязь, и лошадям ежеминутно становилось
тяжелее тащить бричку. Чичиков уже начинал сильно беспокоиться, не видя так долго деревни Собакевича. По расчету его, давно бы
пора было приехать. Он высматривал по сторонам, но темнота была такая, хоть глаз выколи.
Как мыслитель и как художник, он ткал ей разумное существование, и никогда еще в жизни не бывал он поглощен так глубоко, ни в
пору ученья, ни в те
тяжелые дни, когда боролся с жизнью, выпутывался из ее изворотов и крепчал, закаливая себя в опытах мужественности, как теперь, нянчась с этой неумолкающей, волканической работой духа своей подруги!
Он, как встанет утром с постели, после чая ляжет тотчас на диван, подопрет голову рукой и обдумывает, не щадя сил, до тех
пор, пока, наконец, голова утомится от
тяжелой работы и когда совесть скажет: довольно сделано сегодня для общего блага.
Уж налились колосики.
Стоят столбы точеные,
Головки золоченые,
Задумчиво и ласково
Шумят.
Пора чудесная!
Нет веселей, наряднее,
Богаче нет
поры!
«Ой, поле многохлебное!
Теперь и не подумаешь,
Как много люди Божии
Побились над тобой,
Покамест ты оделося
Тяжелым, ровным колосом
И стало перед пахарем,
Как войско пред царем!
Не столько росы теплые,
Как пот с лица крестьянского
Увлажили тебя...
Его томило предчувствие
тяжелых неприятностей,
порою внезапно вспыхивала боязнь, что Лидия устанет и оттолкнет его, а иногда он сам хотел этого.
Они до сих
пор еще пашут тем же
тяжелым, огромным плугом, каким пахали за двести лет, впрягая в него до двенадцати быков; до сих
пор у них та же неуклюжая борона.
Отец опять тяжело вздохнул. Я уже не смотрел на него, только слышал этот вздох, —
тяжелый, прерывистый, долгий… Справился ли он сам с овладевшим им исступлением, или это чувство не получило исхода благодаря последующему неожиданному обстоятельству, я и до сих
пор не знаю. Знаю только, что в эту критическую минуту раздался вдруг за открытым окном резкий голос Тыбурция...
Им надобна, как воздух, сцена и зрители; на сцене они действительно герои и вынесут невыносимое. Им необходим шум, гром, треск, им надобно произносить речи, слышать возражения врагов, им необходимо раздражение борьбы, лихорадка опасности — без этих конфортативов [подкрепляющих средств (от фр. confortatif).] они тоскуют, вянут, опускаются,
тяжелеют, рвутся вон, делают ошибки. Таков Ледрю-Роллен, который, кстати, и лицом напоминает Орлова, особенно с тех
пор как отрастил усы.
Довольно мучились мы в этом
тяжелом, смутном нравственном состоянии, не понятые народом, побитые правительством, —
пора отдохнуть,
пора свести мир в свою душу, прислониться к чему-нибудь… это почти значило «
пора умереть», и Чаадаев думал найти обещанный всем страждущим и обремененным покой в католической церкви.
Но у меня всегда оставалось
тяжелое чувство унижения человека, отрицания всякого творческого
порыва и подъема.
Да, чем дальше подвигаюсь я в описании этой
поры моей жизни, тем
тяжелее и труднее становится оно для меня. Редко, редко между воспоминаниями за это время нахожу я минуты истинного теплого чувства, так ярко и постоянно освещавшего начало моей жизни. Мне невольно хочется пробежать скорее пустыню отрочества и достигнуть той счастливой
поры, когда снова истинно нежное, благородное чувство дружбы ярким светом озарило конец этого возраста и положило начало новой, исполненной прелести и поэзии,
поре юности.
По мере удаления от предметов, связанных с
тяжелыми воспоминаниями, наполнявшими до сей
поры мое воображение, воспоминания эти теряют свою силу и быстро заменяются отрадным чувством сознания жизни, полной силы, свежести и надежды.
Как только отвяжут веревку, пузырь полетит кверху, и летит до тех
пор, пока не выскочит из того воздуха, который
тяжелее водорода.
Вышла самая
тяжелая и неприятная сцена. Привалову было совестно пред стариком, что он до сих
пор не был еще у него с визитом, хотя после своего последнего разговора с Марьей Степановной он мог его и не делать.
Доктор продолжал сидеть в столовой, пил мадеру рюмку за рюмкой и совсем забыл, что ему здесь больше нечего делать и что
пора уходить домой. Его удивляло, что столовая делалась то меньше, то больше, что буфет делал напрасные попытки твердо стоять на месте, что потолок то уходил кверху, то спускался к самой его голове. Он очнулся, только когда к нему на плечо легла чья-то
тяжелая рука и сердитый женский голос проговорил...
Бьет десять. Старик допивает последнюю чашку и начинает чувствовать, что глаза у него
тяжелеют.
Пора и на боковую. Завтра у Власия главный престольный праздник, надо к заутрене поспеть.
Ей уж давно
пора уйти на покой, потому что и деньги есть, и занятие ее здесь
тяжелое и хлопотное, и годы ее уже почтенные.
Тяжелый дух падали, густой, сытный и такой липкий, что Тамаре казалось, будто он, точно клей, покрывает все Живые
поры ее тела, стоял в часовне.
Актер Фюрст, создатель театра в Пратере, был в ту
пору еще свежий мужчина, с простонародной внешностью бюргера из мужиков, кажется, с одним вставным фарфоровым глазом, плотный,
тяжелый, довольно однообразный, но владеющий душой своей публики и в диалоге, и в том, как он пел куплеты и песенки в тирольском вкусе. В нем давал себя знать австрийский народный кряж, с теми бытовыми штрихами, какие дает венская жизнь мелкого бюргерства, особенно в демократических кварталах города.
К чему рассказывать, мой сын,
Чего пересказать нет силы?
Ах, и теперь один, один,
Душой уснув, в дверях могилы,
Я помню горесть, и
порой,
Как о минувшем мысль родится,
По бороде моей седой
Слеза
тяжелая катится.
Заметим, что уже более двадцати пяти лет назад Неггерат доказал, к каким
тяжелым и серьезным последствиям, особенно у женщин, ведет та «невинная» гоноррея, о которой невежды и до сих
пор еще говорят с улыбкой; в науке на этот счет разногласий давно уже нет.
С этих
пор патриотическое возбуждение и демонстрации разлились широким потоком. В городе с барабанным боем было объявлено военное положение. В один день наш переулок был занят отрядом солдат. Ходили из дома в дом и отбирали оружие. Не обошли и нашу квартиру: у отца над кроватью, на ковре, висел старый турецкий пистолет и кривая сабля. Их тоже отобрали… Это был первый обыск, при котором я присутствовал. Процедура показалась мне
тяжелой и страшной.
До сих
пор еще живо помню минуты жуткого пробуждения под его упорно —
тяжелым взглядом…
Следили также надзиратели, и от этого
порой я испытывал такое ощущение, как будто спереди, сзади, с боков я пронизан невидимыми нитями, а сзади прямо в спину упирается
тяжелый взгляд Рушевича…
Трудно было разобрать, говорит ли он серьезно, или смеется над моим легковерием. В конце концов в нем чувствовалась хорошая натура, поставленная в какие-то
тяжелые условия.
Порой он внезапно затуманивался, уходил в себя, и в его тускневших глазах стояло выражение затаенной печали… Как будто чистая сторона детской души невольно грустила под наплывом затягивавшей ее грязи…
Здесь, кроме камер с дырами, выходившими на свет божий, шел целый лабиринт, в который луч солнечного света не западал с тех
пор, как последний кирпич заключил собою
тяжелые своды этих подземных нор.
Не бурные
порывы, не страсти, не грозные перевороты источили это тело и придали ему вид преждевременной дряхлости, а беспрерывная,
тяжелая, мелкая, оскорбительная борьба с нуждою, дума о завтрашнем дне, жизнь, проведенная в недостатках и заботах.
Эту сплошную тучу перерезывают
порой лучи света, лучи искреннего раскаяния в прошлом, лучи светлой надежды на будущее, но мрак, страшный мрак этого прошлого борется с этими проблесками света, и в этой борьбе, кажется, сгущается вокруг нее еще сильнее, еще
тяжелей ложится на ее душу, давит ее, и со дня на день невыносимее становится жить ей, особенно, когда гнетущие воспоминания так ясно и рельефно восстают перед нею, как теперь…
На первых
порах несчастной женщине показалось, что она проснулась от
тяжелого, страшного сна, но восстановив подробности всей прошедшей за какие-нибудь четверть часа у склепа сцены, она должна была оставить эту отрадную надежду.
Вся эта ночь с своими почти нелепыми событиями и с страшною «развязкой» наутро мерещится мне до сих
пор как безобразный, кошмарный сон и составляет — для меня по крайней мере — самую
тяжелую часть моей хроники.
Офицер быстро хватал книги тонкими пальцами белой руки, перелистывал их, встряхивал и ловким движением кисти отбрасывал в сторону.
Порою книга мягко шлепалась на пол. Все молчали, было слышно
тяжелое сопение вспотевших жандармов, звякали шпоры, иногда раздавался негромкий вопрос...
Порою входили арестанты, серые, однообразные, в
тяжелых кожаных башмаках. Входя в полутемную комнату, они мигали глазами. У одного на ногах звенели кандалы.
Наконец, не в силах будучи выносить долее
тяжелой судьбы своей, она первая заговорила о разводе. Муж пришел в бешенство при одной мысли о том. В первом движеньи неистовства ворвался он к ней в комнату с ножом и, без сомнения, заколол бы ее тут же, если бы его не схватили и не удержали. В
порыве исступленья и отчаянья он обратил нож на себя — и в ужаснейших муках окончил жизнь.
Медведя убивают тем, что над корытом меда вешают на веревке
тяжелую колоду. Медведь отталкивает колоду, чтобы есть мед. Колода возвращается и ударяет его. Медведь сердится и сильнее толкает колоду — она сильнее бьет его. И это продолжается до тех
пор, пока колода не убивает медведя. Люди делают то же, когда злом платят за зло людям. Неужели люди не могут быть разумнее медведя?
— Мы и не смеемся, — возразил с усмешкою Калинович, — а напротив, она произвела на меня такое
тяжелое и грустное впечатление, от которого я до сих
пор не могу освободиться.
Я уехал тогда от брата рано утром, и с тех
пор для меня стало невыносимо бывать в городе. Меня угнетают тишина и спокойствие, я боюсь смотреть на окна, так как для меня теперь нет более
тяжелого зрелища, как счастливое семейство, сидящее вокруг стола и пьющее чай. Я уже стар и не гожусь для борьбы, я не способен даже ненавидеть. Я только скорблю душевно, раздражаюсь, досадую, по ночам у меня горит голова от наплыва мыслей, и я не могу спать… Ах, если б я был молод!
Много прошло уже времени до теперешней минуты, когда я записываю все это прошлое, но до сих
пор с такой
тяжелой, пронзительной тоской вспоминается мне это бледное, худенькое личико, эти пронзительные долгие взгляды ее черных глаз, когда, бывало, мы оставались вдвоем, и она смотрит на меня с своей постели, смотрит, долго смотрит, как бы вызывая меня угадать, что у ней на уме; но видя, что я не угадываю и все в прежнем недоумении, тихо и как будто про себя улыбнется и вдруг ласково протянет мне свою горячую ручку с худенькими, высохшими пальчиками.
— Довольно! — сказал князь, — надо кончить эту
тяжелую сцену. Этот слепой и яростный
порыв ревности вне всяких границ рисует ваш характер совершенно в новом для меня виде. Я предупрежден. Мы поторопились, действительно поторопились. Вы даже и не замечаете, как оскорбили меня; для вас это ничего. Поторопились… поторопились… конечно, слово мое должно быть свято, но… я отец и желаю счастья моему сыну…
Я ему мало в ноги от радости не поклонился и думаю: чем мне этою дверью заставляться да потом ее отставлять, я ее лучше фундаментально прилажу, чтобы она мне всегда была ограждением, и взял и учинил ее на самых надежных плотных петлях, а для безопаски еще к ней самый
тяжелый блок приснастил из булыжного камня, и все это исправил в тишине в один день до вечера и, как пришла ночная
пора, лег в свое время и сплю.
Так часто бывает с людьми, которые знают, что им нужно, например, съездить туда-то и сделать то-то, но которым исполнить это почему-либо неприятно или неловко, совестно, тяжело, и они день за день откладывают свое решение, и с каждым днем выполнение данного решения становится для них все труднее, все неловче и
тяжелее, тогда как сразу, по первому
порыву, оно было бы неизмеримо и легче, и проще, и короче.
Видя
порою его угрюмую и как будто озлобленную мрачность, а
порою глубокую, молчаливую тоску, она в простоте сердца думала, что он все томится по своему злосчастному проигрышу, и потому всячески старалась, насколько могла и умела, облегчить его грусть, рассеять
тяжелую думу, утешить его хотя бы своею собственною беспечальною верою в светлую, безбедную будущность.
Он только тут узнал про эти муки, он ежедневно слышал свежие рассказы еще о вчерашних только событиях из уст молодой женщины, он видел
порою взрывы ее невольного негодования,
порою ее слезы и… и, потупляя глаза, краснел за себя, за свой народ, за свое правительство, которое становилось ему ненавистным в эти
тяжелые минуты.
Рабочая
пора уже началась две недели тому назад, и
тяжелая, непрестанная работа занимала всю жизнь молодой девки.
«
Пора будить», подумал Лукашка, кончив шомпол и почувствовав, что глаза его
отяжелели.
Да, наверное, оставалось… Душа у него колыхалась, как море, и в сердце ходили чувства, как волны. И
порой слеза подступала к глазам, и
порой — смешно сказать — ему, здоровенному и
тяжелому человеку, хотелось кинуться и лететь, лететь, как эти чайки, что опять стали уже появляться от американской стороны… Лететь куда-то вдаль, где угасает заря, где живут добрые и счастливые люди…
Наступили
тяжёлые дни, каждый приносил новые, опрокидывающие толчки, неизведанные ощущения, пёстрые мысли;
порою Кожемякину казалось, что грудь его открыта, в неё спешно входит всё злое и тяжкое, что есть на земле, и больно топчет сердце.
Незадолго до сумерек
тяжелая пелена туч, покрывавшая небо, разорвалась. Сквозь них пробился луч заходяшего солнца. Воздух, находившийся до сих
пор в состоянии покоя, вдруг пришел в движение. Лес зашумел, деревья ожили и закачались, стряхивая на землю дождевые капли.
В Подхалюзине нам является другая, низшая инстанция самодурства, подавленного до сих
пор под
тяжелым гнетом, но уже начинающего поднимать свою голову…