Неточные совпадения
Я плачу… если вашей Тани
Вы не забыли до сих пор,
То знайте: колкость вашей брани,
Холодный, строгий разговор,
Когда б в моей лишь было власти,
Я предпочла б обидной страсти
И этим письмам
и слезам.
К моим младенческим мечтам
Тогда имели вы хоть жалость,
Хоть уважение к летам…
А нынче! — что к моим ногам
Вас привело? какая малость!
Как с вашим сердцем
и умом
Быть чувства мелкого рабом?
Условий света свергнув бремя,
Как он, отстав от суеты,
С ним подружился я в
то время.
Мне нравились его черты,
Мечтам невольная преданность,
Неподражательная странность
И резкий, охлажденный ум.
Я был озлоблен, он угрюм;
Страстей игру мы
знали оба;
Томила жизнь обоих нас;
В обоих сердца жар угас;
Обоих ожидала злоба
Слепой Фортуны
и людей
На самом утре наших дней.
И я лишен
того: для вас
Тащусь повсюду наудачу;
Мне дорог день, мне дорог час:
А я в напрасной скуке трачу
Судьбой отсчитанные дни.
И так уж тягостны они.
Я
знаю: век уж мой измерен;
Но чтоб продлилась жизнь моя,
Я утром должен быть уверен,
Что с вами днем увижусь я…
«Не спится, няня: здесь так душно!
Открой окно да сядь ко мне». —
«Что, Таня, что с тобой?» — «Мне скучно,
Поговорим о старине». —
«О чем же, Таня? Я, бывало,
Хранила в памяти не мало
Старинных былей, небылиц
Про злых духов
и про девиц;
А нынче всё мне тёмно, Таня:
Что
знала,
то забыла. Да,
Пришла худая череда!
Зашибло…» — «Расскажи мне, няня,
Про ваши старые года:
Была ты влюблена тогда...
Он иногда читает Оле
Нравоучительный роман,
В котором автор
знает боле
Природу, чем Шатобриан,
А между
тем две, три страницы
(Пустые бредни, небылицы,
Опасные для сердца дев)
Он пропускает, покраснев,
Уединясь от всех далеко,
Они над шахматной доской,
На стол облокотясь, порой
Сидят, задумавшись глубоко,
И Ленский пешкою ладью
Берет в рассеянье свою.
«Так ты женат! не
знал я ране!
Давно ли?» — «Около двух лет». —
«На ком?» — «На Лариной». — «Татьяне!»
«Ты ей знаком?» — «Я им сосед». —
«О, так пойдем же». Князь подходит
К своей жене
и ей подводит
Родню
и друга своего.
Княгиня смотрит на него…
И что ей душу ни смутило,
Как сильно ни была она
Удивлена, поражена,
Но ей ничто не изменило:
В ней сохранился
тот же тон,
Был так же тих ее поклон.
Ее тревожит сновиденье.
Не
зная, как его понять,
Мечтанья страшного значенье
Татьяна хочет отыскать.
Татьяна в оглавленье кратком
Находит азбучным порядком
Слова: бор, буря, ведьма, ель,
Еж, мрак, мосток, медведь, метель
И прочая. Ее сомнений
Мартын Задека не решит;
Но сон зловещий ей сулит
Печальных много приключений.
Дней несколько она потом
Всё беспокоилась о
том.
Что может быть на свете хуже
Семьи, где бедная жена
Грустит о недостойном муже,
И днем
и вечером одна;
Где скучный муж, ей цену
зная(Судьбу, однако ж, проклиная),
Всегда нахмурен, молчалив,
Сердит
и холодно-ревнив!
Таков я.
И того ль искали
Вы чистой, пламенной душой,
Когда с такою простотой,
С таким умом ко мне писали?
Ужели жребий вам такой
Назначен строгою судьбой?
Но чаще занимали страсти
Умы пустынников моих.
Ушед от их мятежной власти,
Онегин говорил об них
С невольным вздохом сожаленья;
Блажен, кто ведал их волненья
И наконец от них отстал;
Блаженней
тот, кто их не
знал,
Кто охлаждал любовь — разлукой,
Вражду — злословием; порой
Зевал с друзьями
и с женой,
Ревнивой не тревожась мукой,
И дедов верный капитал
Коварной двойке не вверял.
А может быть
и то: поэта
Обыкновенный ждал удел.
Прошли бы юношества лета:
В нем пыл души бы охладел.
Во многом он бы изменился,
Расстался б с музами, женился,
В деревне, счастлив
и рогат,
Носил бы стеганый халат;
Узнал бы жизнь на самом деле,
Подагру б в сорок лет имел,
Пил, ел, скучал, толстел, хирел.
И наконец в своей постеле
Скончался б посреди детей,
Плаксивых баб
и лекарей.
Еще страшней, еще чуднее:
Вот рак верхом на пауке,
Вот череп на гусиной шее
Вертится в красном колпаке,
Вот мельница вприсядку пляшет
И крыльями трещит
и машет;
Лай, хохот, пенье, свист
и хлоп,
Людская молвь
и конский топ!
Но что подумала Татьяна,
Когда
узнала меж гостей
Того, кто мил
и страшен ей,
Героя нашего романа!
Онегин за столом сидит
И в дверь украдкою глядит.
«Ужели, — думает Евгений, —
Ужель она? Но точно… Нет…
Как! из глуши степных селений…»
И неотвязчивый лорнет
Он обращает поминутно
На
ту, чей вид напомнил смутно
Ему забытые черты.
«Скажи мне, князь, не
знаешь ты,
Кто там в малиновом берете
С послом испанским говорит?»
Князь на Онегина глядит.
«Ага! давно ж ты не был в свете.
Постой, тебя представлю я». —
«Да кто ж она?» — «Жена моя».
Он был недоволен поведением Собакевича. Все-таки, как бы
то ни было, человек знакомый,
и у губернатора,
и у полицеймейстера видались, а поступил как бы совершенно чужой, за дрянь взял деньги! Когда бричка выехала со двора, он оглянулся назад
и увидел, что Собакевич все еще стоял на крыльце
и, как казалось, приглядывался, желая
знать, куда гость поедет.
Вообще говоря, он любил первенствовать, любил фимиам, любил блеснуть
и похвастаться умом, любил
знать то, чего другие не
знают,
и не любил
тех людей, которые
знают что-нибудь такое, чего он не
знает.
Не
то на свете дивно устроено: веселое мигом обратится в печальное, если только долго застоишься перед ним,
и тогда бог
знает что взбредет в голову.
Такое мнение, весьма лестное для гостя, составилось о нем в городе,
и оно держалось до
тех пор, покамест одно странное свойство гостя
и предприятие, или, как говорят в провинциях, пассаж, о котором читатель скоро
узнает, не привело в совершенное недоумение почти всего города.
Когда дорога понеслась узким оврагом в чащу огромного заглохнувшего леса
и он увидел вверху, внизу, над собой
и под собой трехсотлетние дубы, трем человекам в обхват, вперемежку с пихтой, вязом
и осокором, перераставшим вершину тополя,
и когда на вопрос: «Чей лес?» — ему сказали: «Тентетникова»; когда, выбравшись из леса, понеслась дорога лугами, мимо осиновых рощ, молодых
и старых ив
и лоз, в виду тянувшихся вдали возвышений,
и перелетела мостами в разных местах одну
и ту же реку, оставляя ее
то вправо,
то влево от себя,
и когда на вопрос: «Чьи луга
и поемные места?» — отвечали ему: «Тентетникова»; когда поднялась потом дорога на гору
и пошла по ровной возвышенности с одной стороны мимо неснятых хлебов: пшеницы, ржи
и ячменя, с другой же стороны мимо всех прежде проеханных им мест, которые все вдруг показались в картинном отдалении,
и когда, постепенно темнея, входила
и вошла потом дорога под тень широких развилистых дерев, разместившихся врассыпку по зеленому ковру до самой деревни,
и замелькали кирченые избы мужиков
и крытые красными крышами господские строения; когда пылко забившееся сердце
и без вопроса
знало, куды приехало, — ощущенья, непрестанно накоплявшиеся, исторгнулись наконец почти такими словами: «Ну, не дурак ли я был доселе?
Между
тем псы заливались всеми возможными голосами: один, забросивши вверх голову, выводил так протяжно
и с таким старанием, как будто за это получал бог
знает какое жалованье; другой отхватывал наскоро, как пономарь; промеж них звенел, как почтовый звонок, неугомонный дискант, вероятно молодого щенка,
и все это, наконец, повершал бас, может быть, старик, наделенный дюжею собачьей натурой, потому что хрипел, как хрипит певческий контрабас, когда концерт в полном разливе: тенора поднимаются на цыпочки от сильного желания вывести высокую ноту,
и все, что ни есть, порывается кверху, закидывая голову, а он один, засунувши небритый подбородок в галстук, присев
и опустившись почти до земли, пропускает оттуда свою ноту, от которой трясутся
и дребезжат стекла.
Чичиков заглянул из-под низа ему в рожу, желая
знать, что там делается,
и сказал: «Хорош! а еще воображает, что красавец!» Надобно сказать, что Павел Иванович был сурьезно уверен в
том, что Петрушка влюблен в красоту свою, тогда как последний временами позабывал, есть ли у него даже вовсе рожа.
Что думал он в
то время, когда молчал, — может быть, он говорил про себя: «
И ты, однако ж, хорош, не надоело тебе сорок раз повторять одно
и то же», — Бог ведает, трудно
знать, что думает дворовый крепостной человек в
то время, когда барин ему дает наставление.
Собакевича
знаешь?» — спросил он
и тут же услышал, что старуха
знает не только Собакевича, но
и Манилова,
и что Манилов будет поделикатней Собакевича: велит тотчас сварить курицу, спросит
и телятинки; коли есть баранья печенка,
то и бараньей печенки спросит,
и всего только что попробует, а Собакевич одного чего-нибудь спросит, да уж зато всё съест, даже
и подбавки потребует за
ту же цену.
Решено было еще сделать несколько расспросов
тем, у которых были куплены души, чтобы, по крайней мере,
узнать, что за покупки,
и что именно нужно разуметь под этими мертвыми душами,
и не объяснил ли он кому, хоть, может быть, невзначай, хоть вскользь как-нибудь настоящих своих намерений,
и не сказал ли он кому-нибудь о
том, кто он такой.
— Как же так вдруг решился?.. — начал было говорить Василий, озадаченный не на шутку таким решеньем,
и чуть было не прибавил: «
И еще замыслил ехать с человеком, которого видишь в первый раз, который, может быть,
и дрянь,
и черт
знает что!»
И, полный недоверия, стал он рассматривать искоса Чичикова
и увидел, что он держался необыкновенно прилично, сохраняя все
то же приятное наклоненье головы несколько набок
и почтительно-приветное выражение в лице, так что никак нельзя было
узнать, какого роду был Чичиков.
Чичиков, вынув из кармана бумажку, положил ее перед Иваном Антоновичем, которую
тот совершенно не заметил
и накрыл тотчас ее книгою. Чичиков хотел было указать ему ее, но Иван Антонович движением головы дал
знать, что не нужно показывать.
Старушка вскоре после отъезда нашего героя в такое пришла беспокойство насчет могущего произойти со стороны его обмана, что, не поспавши три ночи сряду, решилась ехать в город, несмотря на
то что лошади не были подкованы,
и там
узнать наверно, почем ходят мертвые души
и уж не промахнулась ли она, боже сохрани, продав их, может быть, втридешева.
Как они делают, бог их ведает: кажется,
и не очень мудреные вещи говорят, а девица
то и дело качается на стуле от смеха; статский же советник бог
знает что расскажет: или поведет речь о
том, что Россия очень пространное государство, или отпустит комплимент, который, конечно, выдуман не без остроумия, но от него ужасно пахнет книгою; если же скажет что-нибудь смешное,
то сам несравненно больше смеется, чем
та, которая его слушает.
Какие бывают эти общие залы — всякий проезжающий
знает очень хорошо:
те же стены, выкрашенные масляной краской, потемневшие вверху от трубочного дыма
и залосненные снизу спинами разных проезжающих, а еще более туземными купеческими, ибо купцы по торговым дням приходили сюда сам-шест
и сам-сём испивать свою известную пару чаю;
тот же закопченный потолок;
та же копченая люстра со множеством висящих стеклышек, которые прыгали
и звенели всякий раз, когда половой бегал по истертым клеенкам, помахивая бойко подносом, на котором сидела такая же бездна чайных чашек, как птиц на морском берегу;
те же картины во всю стену, писанные масляными красками, — словом, все
то же, что
и везде; только
и разницы, что на одной картине изображена была нимфа с такими огромными грудями, каких читатель, верно, никогда не видывал.
— Нет, барин, как можно, чтоб я был пьян! Я
знаю, что это нехорошее дело быть пьяным. С приятелем поговорил, потому что с хорошим человеком можно поговорить, в
том нет худого;
и закусили вместе. Закуска не обидное дело; с хорошим человеком можно закусить.
Нельзя, однако же, сказать, чтобы природа героя нашего была так сурова
и черства
и чувства его были до
того притуплены, чтобы он не
знал ни жалости, ни сострадания; он чувствовал
и то и другое, он бы даже хотел помочь, но только, чтобы не заключалось это в значительной сумме, чтобы не трогать уже
тех денег, которых положено было не трогать; словом, отцовское наставление: береги
и копи копейку — пошло впрок.
Сам же он во всю жизнь свою не ходил по другой улице, кроме
той, которая вела к месту его службы, где не было никаких публичных красивых зданий; не замечал никого из встречных, был ли он генерал или князь; в глаза не
знал прихотей, какие дразнят в столицах людей, падких на невоздержанье,
и даже отроду не был в театре.
Это займет, впрочем, не много времени
и места, потому что не много нужно прибавить к
тому, что уже читатель
знает,
то есть что Петрушка ходил в несколько широком коричневом сюртуке с барского плеча
и имел, по обычаю людей своего звания, крупный нос
и губы.
Пробовалось сообщить ему множество разных выражений:
то важное
и степенное,
то почтительное, но с некоторою улыбкою,
то просто почтительное без улыбки; отпущено было в зеркало несколько поклонов в сопровождении неясных звуков, отчасти похожих на французские, хотя по-французски Чичиков не
знал вовсе.
Так как вы отправитесь по
тем местам, где я еще не был, так вы узнаете-с на месте все: как там живут мужички, где побогаче, где терпят нужду
и в каком состоянье все.
При ней как-то смущался недобрый человек
и немел, а добрый, даже самый застенчивый, мог разговориться с нею, как никогда в жизни своей ни с кем,
и — странный обман! — с первых минут разговора ему уже казалось, что где-то
и когда-то он
знал ее, что случилось это во дни какого-то незапамятного младенчества, в каком-то родном доме, веселым вечером, при радостных играх детской толпы,
и надолго после
того как-то становился ему скучным разумный возраст человека.
Но так как все же он был человек военный, стало быть, не
знал всех тонкостей гражданских проделок,
то чрез несколько времени, посредством правдивой наружности
и уменья подделаться ко всему, втерлись к нему в милость другие чиновники,
и генерал скоро очутился в руках еще больших мошенников, которых он вовсе не почитал такими; даже был доволен, что выбрал наконец людей как следует,
и хвастался не в шутку тонким уменьем различать способности.
—
Знаете ли, Петр Петрович? отдайте мне на руки это — детей, дела; оставьте
и семью вашу,
и детей: я их приберегу. Ведь обстоятельства ваши таковы, что вы в моих руках; ведь дело идет к
тому, чтобы умирать с голоду. Тут уже на все нужно решаться.
Знаете ли вы Ивана Потапыча?
Может быть, два-три человека извлекли себе настоящую пользу, да
и то оттого, может, что
и без
того были умны, а прочие ведь только
и стараются
узнать то, что портит здоровье, да
и выманивает деньги.
Нужно
знать, что в
то же самое время начались строжайшие преследования всяких взяток; преследований он не испугался
и обратил их
тот же час в свою пользу, показав таким образом прямо русскую изобретательность, являющуюся только во время прижимок.
Одна была такая разодетая, рюши на ней,
и трюши,
и черт
знает чего не было… я думаю себе только: «черт возьми!» А Кувшинников,
то есть это такая бестия, подсел к ней
и на французском языке подпускает ей такие комплименты…
Во владельце стала заметнее обнаруживаться скупость, сверкнувшая в жестких волосах его седина, верная подруга ее, помогла ей еще более развиться; учитель-француз был отпущен, потому что сыну пришла пора на службу; мадам была прогнана, потому что оказалась не безгрешною в похищении Александры Степановны; сын, будучи отправлен в губернский город, с
тем чтобы
узнать в палате, по мнению отца, службу существенную, определился вместо
того в полк
и написал к отцу уже по своем определении, прося денег на обмундировку; весьма естественно, что он получил на это
то, что называется в простонародии шиш.
Последние слова он уже сказал, обратившись к висевшим на стене портретам Багратиона
и Колокотрони, [Колокотрони — участник национально-освободительного движения в Греции в 20-х г. XIX в.] как обыкновенно случается с разговаривающими, когда один из них вдруг, неизвестно почему, обратится не к
тому лицу, к которому относятся слова, а к какому-нибудь нечаянно пришедшему третьему, даже вовсе незнакомому, от которого
знает, что не услышит ни ответа, ни мнения, ни подтверждения, но на которого, однако ж, так устремит взгляд, как будто призывает его в посредники;
и несколько смешавшийся в первую минуту незнакомец не
знает, отвечать ли ему на
то дело, о котором ничего не слышал, или так постоять, соблюдши надлежащее приличие,
и потом уже уйти прочь.
Узнал и то, сколько перемерло мужиков.
— Иван Петрович выше ростом, а этот
и низенький
и худенький;
тот говорит громко, басит
и никогда не смеется, а этот черт
знает что: пищит птицей
и все смеется».
— Да я их отпирал, — сказал Петрушка, да
и соврал. Впрочем, барин
и сам
знал, что он соврал, но уж не хотел ничего возражать. После сделанной поездки он чувствовал сильную усталость. Потребовавши самый легкий ужин, состоявший только в поросенке, он
тот же час разделся
и, забравшись под одеяло, заснул сильно, крепко, заснул чудным образом, как спят одни только
те счастливцы, которые не ведают ни геморроя, ни блох, ни слишком сильных умственных способностей.
— Мошенник! — сказал Собакевич очень хладнокровно, — продаст, обманет, еще
и пообедает с вами! Я их
знаю всех: это всё мошенники, весь город там такой: мошенник на мошеннике сидит
и мошенником погоняет. Все христопродавцы. Один там только
и есть порядочный человек: прокурор; да
и тот, если сказать правду, свинья.
Странные люди эти господа чиновники, а за ними
и все прочие звания: ведь очень хорошо
знали, что Ноздрев лгун, что ему нельзя верить ни в одном слове, ни в самой безделице, а между
тем именно прибегнули к нему.
Манилов был совершенно растроган. Оба приятеля долго жали друг другу руку
и долго смотрели молча один другому в глаза, в которых видны были навернувшиеся слезы. Манилов никак не хотел выпустить руки нашего героя
и продолжал жать ее так горячо, что
тот уже не
знал, как ее выручить. Наконец, выдернувши ее потихоньку, он сказал, что не худо бы купчую совершить поскорее
и хорошо бы, если бы он сам понаведался в город. Потом взял шляпу
и стал откланиваться.
Если бы Чичиков прислушался,
то узнал бы много подробностей, относившихся лично к нему; но мысли его так были заняты своим предметом, что один только сильный удар грома заставил его очнуться
и посмотреть вокруг себя; все небо было совершенно обложено тучами,
и пыльная почтовая дорога опрыскалась каплями дождя.
— Да нужно
знать наконец пределы. У меня
и без
того много хлопот около своих имений. Притом у нас дворяне
и без
того уже кричат на меня, будто я, пользуясь крайностями
и разоренными их положеньями, скупаю земли за бесценок. Это мне уж наконец надоело.
Покой был известного рода, ибо гостиница была тоже известного рода,
то есть именно такая, как бывают гостиницы в губернских городах, где за два рубля в сутки проезжающие получают покойную комнату с тараканами, выглядывающими, как чернослив, из всех углов,
и дверью в соседнее помещение, всегда заставленною комодом, где устраивается сосед, молчаливый
и спокойный человек, но чрезвычайно любопытный, интересующийся
знать о всех подробностях проезжающего.