Неточные совпадения
— А,
знать, Хорь прямо в купцы попадет; купцам-то жизнь хорошая, да
и те в бородах.
Дедушка Трофимыч, который
знал родословную всех дворовых в восходящей линии до четвертого колена,
и тот раз только сказал, что, дескать, помнится, Степану приходится родственницей турчанка, которую покойный барин, бригадир Алексей Романыч, из похода в обозе изволил привезти.
Не
знаю, чем я заслужил доверенность моего нового приятеля, — только он, ни с
того ни с сего, как говорится, «взял» да
и рассказал мне довольно замечательный случай; а я вот
и довожу теперь его рассказ до сведения благосклонного читателя.
«Вот если бы я
знала, что я в живых останусь
и опять в порядочные барышни попаду, мне бы стыдно было, точно стыдно… а
то что?» — «Да кто вам сказал, что вы умрете?» — «Э, нет, полно, ты меня не обманешь, ты лгать не умеешь, посмотри на себя».
Меня поражало уже
то, что я не мог в нем открыть страсти ни к еде, ни к вину, ни к охоте, ни к курским соловьям, ни к голубям, страдающим падучей болезнью, ни к русской литературе, ни к иноходцам, ни к венгеркам, ни к карточной
и биллиардной игре, ни к танцевальным вечерам, ни к поездкам в губернские
и столичные города, ни к бумажным фабрикам
и свеклосахарным заводам, ни к раскрашенным беседкам, ни к чаю, ни к доведенным до разврата пристяжным, ни даже к толстым кучерам, подпоясанным под самыми мышками, к
тем великолепным кучерам, у которых, бог
знает почему, от каждого движения шеи глаза косятся
и лезут вон…
Вот
и начал Александр Владимирыч,
и говорит: что мы, дескать, кажется, забыли, для чего мы собрались; что хотя размежевание, бесспорно, выгодно для владельцев, но в сущности оно введено для чего? — для
того, чтоб крестьянину было легче, чтоб ему работать сподручнее было, повинности справлять; а
то теперь он сам своей земли не
знает и нередко за пять верст пахать едет, —
и взыскать с него нельзя.
И вот чему удивляться надо: бывали у нас
и такие помещики, отчаянные господа, гуляки записные, точно; одевались почитай что кучерами
и сами плясали, на гитаре играли, пели
и пили с дворовыми людишками, с крестьянами пировали; а ведь этот-то, Василий-то Николаич, словно красная девушка: все книги читает али пишет, а не
то вслух канты произносит, — ни с кем не разговаривает, дичится,
знай себе по саду гуляет, словно скучает или грустит.
Позвал его к себе Василий Николаич
и говорит, а сам краснеет,
и так,
знаете, дышит скоро: «Будь справедлив у меня, не притесняй никого, слышишь?» Да с
тех пор его к своей особе
и не требовал!
А Беспандин
узнал и грозиться начал: «Я, говорит, этому Митьке задние лопатки из вертлюгов повыдергаю, а не
то и совсем голову с плеч снесу…» Посмотрим, как-то он ее снесет: до сих пор цела.
— А вот что в запрошлом году умерла, под Болховым…
то бишь под Карачевым, в девках…
И замужем не бывала. Не изволите
знать? Мы к ней поступили от ее батюшки, от Василья Семеныча. Она-таки долгонько нами владела… годиков двадцать.
До сих пор я все еще не терял надежды сыскать дорогу домой; но тут я окончательно удостоверился в
том, что заблудился совершенно,
и, уже нисколько не стараясь
узнавать окрестные места, почти совсем потонувшие во мгле, пошел себе прямо, по звездам — наудалую…
Мальчики сидели вокруг их; тут же сидели
и те две собаки, которым так было захотелось меня съесть. Они еще долго не могли примириться с моим присутствием
и, сонливо щурясь
и косясь на огонь, изредка рычали с необыкновенным чувством собственного достоинства; сперва рычали, а потом слегка визжали, как бы сожалея о невозможности исполнить свое желание. Всех мальчиков было пять: Федя, Павлуша, Ильюша, Костя
и Ваня. (Из их разговоров я
узнал их имена
и намерен теперь же познакомить с ними читателя.)
Ты, может быть, Федя, не
знаешь, а только там у нас утопленник похоронен; а утопился он давным-давно, как пруд еще был глубок; только могилка его еще видна, да
и та чуть видна: так — бугорочек…
— Покойников во всяк час видеть можно, — с уверенностью подхватил Ильюшка, который, сколько я мог заметить, лучше других
знал все сельские поверья… — Но а в родительскую субботу ты можешь
и живого увидеть, за кем,
то есть, в
том году очередь помирать. Стоит только ночью сесть на паперть на церковную да все на дорогу глядеть.
Те и пойдут мимо тебя по дороге, кому,
то есть, умирать в
том году. Вот у нас в прошлом году баба Ульяна на паперть ходила.
—
Тот самый. Идет
и головушки не подымает… А
узнала его Ульяна… Но а потом смотрит: баба идет. Она вглядываться, вглядываться — ах ты, Господи! — сама идет по дороге, сама Ульяна.
— А ведь
и то, братцы мои, — возразил Костя, расширив свои
и без
того огромные глаза… — Я
и не
знал, что Акима в
том бучиле утопили: я бы еще не так напужался.
— С
тех пор… Какова теперь! Но а говорят, прежде красавица была. Водяной ее испортил.
Знать, не ожидал, что ее скоро вытащут. Вот он ее, там у себя на дне,
и испортил.
— Поздно
узнал, — отвечал старик. — Да что! кому как на роду написано. Не жилец был плотник Мартын, не жилец на земле: уж это так. Нет, уж какому человеку не жить на земле,
того и солнышко не греет, как другого,
и хлебушек
тому не впрок, — словно что его отзывает… Да; упокой Господь его душу!
И ведь такой удивительный, бог его
знает:
то молчит, как пень,
то вдруг заговорит, — а что заговорит, бог его
знает.
В
тот же день я вернулся домой. Неделю спустя я
узнал, что госпожа Лоснякова оставила
и Павла
и Николая у себя в услужении, а девку Татьяну сослала: видно, не понадобилась.
Мы пошли: Бирюк впереди, я за ним. Бог его
знает, как он
узнавал дорогу, но он останавливался только изредка,
и то для
того, чтобы прислушиваться к стуку топора. «Вишь, — бормотал он сквозь зубы, — слышите? слышите?» — «Да где?» Бирюк пожимал плечами. Мы спустились в овраг, ветер затих на мгновенье — мерные удары ясно достигли до моего слуха. Бирюк глянул на меня
и качнул головой. Мы пошли далее по мокрому папоротнику
и крапиве. Глухой
и продолжительный гул раздался…
Особенность поручика Хлопакова состоит в
том, что он в продолжение года, иногда двух, употребляет постоянно одно
и то же выражение, кстати
и некстати, выражение нисколько не забавное, но которое, бог
знает почему, всех смешит.
— Изволь…
и такие есть, изволь… Назар, Назар, покажи барину серенького меринка,
знаешь, что с краю-то стоит, да гнедую с лысиной, а не
то — другую гнедую, что от Красотки,
знаешь?
Недавно купил я в городе жернова; ну, привез их домой, да как стал их с телеги-то выкладывать, понатужился,
знать, что ли, в череве-то у меня так екнуло, словно оборвалось что… да вот с
тех пор все
и нездоровится.
— «Нет, брат Капитон Тимофеич, уж умирать, так дома умирать; а
то что ж я здесь умру, — у меня дома
и Господь
знает что приключится».
Много видал он на своем веку, пережил не один десяток мелких дворян, заезжавших к нему за «очищенным»,
знает все, что делается на сто верст кругом,
и никогда не пробалтывается, не показывает даже виду, что ему
и то известно, чего не подозревает самый проницательный становой.
— Завтра… Ну, ну, ну, пожалуйста, — подхватил он поспешно
и с досадой, увидев, что она затрепетала вся
и тихо наклонила голову, — пожалуйста, Акулина, не плачь. Ты
знаешь, я этого терпеть не могу. (
И он наморщил свой тупой нос.) А
то я сейчас уйду… Что за глупости — хныкать!
А впрочем, на что ему
и знать свое дело-то; лишь бы взятки брал да колонн, столбов
то есть, побольше ставил для наших столбовых дворян!
— Нет, выпозвольте. Во-первых, я говорю по-французски не хуже вас, а по-немецки даже лучше; во-вторых, я три года провел за границей: в одном Берлине прожил восемь месяцев. Я Гегеля изучил, милостивый государь,
знаю Гете наизусть; сверх
того, я долго был влюблен в дочь германского профессора
и женился дома на чахоточной барышне, лысой, но весьма замечательной личности. Стало быть, я вашего поля ягода; я не степняк, как вы полагаете… Я тоже заеден рефлексией,
и непосредственного нет во мне ничего.
Что мне в
том, что у тебя голова велика
и уместительна
и что понимаешь ты все, много
знаешь, за веком следишь, — да своего-то, особенного, собственного, у тебя ничего нету!
— Скажи твоему бездельнику барину, — обратился он к камердинеру, — что, за неименьем его собственной гнусной рожи, дворянин Чертопханов изуродовал его писанную;
и коли он желает от меня удовлетворенья, он
знает, где найти дворянина Чертопханова! А
то я сам его найду! На дне моря сыщу подлую обезьяну!
Вот что думалось иногда Чертопханову,
и горечью отзывались в нем эти думы. Зато в другое время пустит он своего коня во всю прыть по только что вспаханному полю или заставит его соскочить на самое дно размытого оврага
и по самой круче выскочить опять,
и замирает в нем сердце от восторга, громкое гикание вырывается из уст,
и знает он,
знает наверное, что это под ним настоящий, несомненный Малек-Адель, ибо какая другая лошадь в состоянии сделать
то, что делает эта?
— А
то я молитвы читаю, — продолжала, отдохнув немного, Лукерья. — Только немного я
знаю их, этих самых молитв. Да
и на что я стану Господу Богу наскучать? О чем я его просить могу? Он лучше меня
знает, чего мне надобно. Послал он мне крест — значит меня он любит. Так нам велено это понимать. Прочту Отче наш, Богородицу, акафист всем скорбящим — да
и опять полеживаю себе безо всякой думочки.
И ничего!
— А
то еще видела я сон, — начала она снова, — а быть может, это было мне видение — я уж
и не
знаю.
— Только вот беда моя: случается, целая неделя пройдет, а я не засну ни разу. В прошлом году барыня одна проезжала, увидела меня, да
и дала мне сткляночку с лекарством против бессонницы; по десяти капель приказала принимать. Очень мне помогало,
и я спала; только теперь давно
та сткляночка выпита… Не
знаете ли, что это было за лекарство
и как его получить?
Вошедший на минутку Ермолай начал меня уверять, что «этот дурак (вишь, полюбилось слово! — заметил вполголоса Филофей), этот дурак совсем счету деньгам не
знает», —
и кстати напомнил мне, как лет двадцать
тому назад постоялый двор, устроенный моей матушкой на бойком месте, на перекрестке двух больших дорог, пришел в совершенный упадок оттого, что старый дворовый, которого посадили туда хозяйничать, действительно не
знал счета деньгам, а ценил их по количеству —
то есть отдавал, например, серебряный четвертак за шесть медных пятаков, причем, однако, сильно ругался.