Неточные совпадения
Но та, сестры не
замечая,
В постеле с книгою лежит,
За листом лист перебирая,
И ничего не говорит.
Хоть не являла книга эта
Ни сладких вымыслов поэта,
Ни мудрых истин, ни картин,
Но ни Виргилий, ни Расин,
Ни Скотт, ни Байрон, ни Сенека,
Ни даже Дамских Мод Журнал
Так никого не занимал:
То был, друзья, Мартын Задека,
Глава халдейских мудрецов,
Гадатель, толкователь снов.
В последнем вкусе туалетом
Заняв ваш любопытный взгляд,
Я мог бы пред ученым светом
Здесь описать его наряд;
Конечно б, это было
смело,
Описывать мое же дело:
Но панталоны, фрак, жилет,
Всех этих слов на русском нет;
А вижу я, винюсь пред вами,
Что уж
и так мой бедный слог
Пестреть гораздо б меньше мог
Иноплеменными словами,
Хоть
и заглядывал я встарь
В Академический Словарь.
Не мадригалы Ленский пишет
В альбоме Ольги молодой;
Его перо любовью дышит,
Не хладно блещет остротой;
Что ни
заметит, ни услышит
Об Ольге, он про то
и пишет:
И полны истины живой
Текут элегии рекой.
Так ты, Языков вдохновенный,
В порывах сердца своего,
Поешь бог ведает кого,
И свод элегий драгоценный
Представит некогда тебе
Всю повесть о твоей судьбе.
He мысля гордый свет забавить,
Вниманье дружбы возлюбя,
Хотел бы я тебе представить
Залог достойнее тебя,
Достойнее души прекрасной,
Святой исполненной мечты,
Поэзии живой
и ясной,
Высоких дум
и простоты;
Но
так и быть — рукой пристрастной
Прими собранье пестрых глав,
Полусмешных, полупечальных,
Простонародных, идеальных,
Небрежный плод моих забав,
Бессонниц, легких вдохновений,
Незрелых
и увядших лет,
Ума холодных наблюдений
И сердца горестных
замет.
А что? Да
так. Я усыпляю
Пустые, черные мечты;
Я только в скобках
замечаю,
Что нет презренной клеветы,
На чердаке вралем рожденной
И светской чернью ободренной,
Что нет нелепицы
такой,
Ни эпиграммы площадной,
Которой бы ваш друг с улыбкой,
В кругу порядочных людей,
Без всякой злобы
и затей,
Не повторил стократ ошибкой;
А впрочем, он за вас горой:
Он вас
так любит… как родной!
А счастье было
так возможно,
Так близко!.. Но судьба моя
Уж решена. Неосторожно,
Быть может, поступила я:
Меня с слезами заклинаний
Молила мать; для бедной Тани
Все были жребии равны…
Я вышла замуж. Вы должны,
Я вас прошу, меня оставить;
Я знаю: в вашем сердце есть
И гордость,
и прямая честь.
Я вас люблю (к чему лукавить?),
Но я другому отдана;
Я буду век ему верна».
Замечу кстати: все поэты —
Любви мечтательной друзья.
Бывало, милые предметы
Мне снились,
и душа моя
Их образ тайный сохранила;
Их после муза оживила:
Так я, беспечен, воспевал
И деву гор, мой идеал,
И пленниц берегов Салгира.
Теперь от вас, мои друзья,
Вопрос нередко слышу я:
«О ком твоя вздыхает лира?
Кому, в толпе ревнивых дев,
Ты посвятил ее напев?
— В
таком случае, изложите ее письменно. Она пойдет в комиссию всяких прошений. Комиссия всяких прошений,
пометивши, препроводит ее ко мне. От меня поступит она в комитет сельских дел, там сделают всякие справки
и выправки по этому делу. Главноуправляющий вместе с конторою в самоскорейшем времени положит свою резолюцию,
и дело будет сделано.
— Как, губернатор разбойник? — сказал Чичиков
и совершенно не мог понять, как губернатор мог попасть в разбойники. — Признаюсь, этого я бы никак не подумал, — продолжал он. — Но позвольте, однако же,
заметить: поступки его совершенно не
такие, напротив, скорее даже мягкости в нем много. — Тут он привел в доказательство даже кошельки, вышитые его собственными руками,
и отозвался с похвалою об ласковом выражении лица его.
Все мы имеем маленькую слабость немножко пощадить себя, а постараемся лучше приискать какого-нибудь ближнего, на ком бы выместить свою досаду, например, на слуге, на чиновнике, нам подведомственном, который в пору подвернулся, на жене или, наконец, на стуле, который швырнется черт знает куда, к самым дверям,
так что отлетит от него ручка
и спинка: пусть,
мол, его знает, что
такое гнев.
Одна из них нарочно прошла мимо его, чтобы дать ему это
заметить,
и даже задела блондинку довольно небрежно толстым руло своего платья, а шарфом, который порхал вокруг плеч ее, распорядилась
так, что он махнул концом своим ее по самому лицу; в то же самое время позади его из одних дамских уст изнеслось вместе с запахом фиалок довольно колкое
и язвительное замечание.
Дамы наперерыв принялись сообщать ему все события, рассказали о покупке мертвых душ, о намерении увезти губернаторскую дочку
и сбили его совершенно с толку,
так что сколько ни продолжал он стоять на одном
и том же месте, хлопать левым глазом
и бить себя платком по бороде,
сметая оттуда табак, но ничего решительно не мог понять.
Заметив и сам, что находился не в надежном состоянии, он стал наконец отпрашиваться домой, но
таким ленивым
и вялым голосом, как будто бы, по русскому выражению, натаскивал клещами на лошадь хомут.
— Я должен благодарить вас, генерал, за ваше расположение. Вы приглашаете
и вызываете меня словом ты на самую тесную дружбу, обязывая
и меня также говорить вам ты. Но позвольте вам
заметить, что я помню различие наше в летах, совершенно препятствующее
такому фамильярному между нами обращению.
Чичиков опять хотел
заметить, что
и Пробки нет на свете; но Собакевича, как видно, пронесло: полились
такие потоки речей, что только нужно было слушать...
Но, увы! он
заметил, что в голове уже белело что-то гладкое,
и примолвил грустно: «
И зачем было предаваться
так сильно сокрушенью?
— Стар я, батюшка, чтобы лгать: седьмой десяток живу! — сказал Плюшкин. Он, казалось, обиделся
таким почти радостным восклицанием. Чичиков
заметил, что в самом деле неприлично подобное безучастие к чужому горю,
и потому вздохнул тут же
и сказал, что соболезнует.
Нужно
заметить, что у некоторых дам, — я говорю у некоторых, это не то, что у всех, — есть маленькая слабость: если они
заметят у себя что-нибудь особенно хорошее, лоб ли, рот ли, руки ли, то уже думают, что лучшая часть лица их
так первая
и бросится всем в глаза
и все вдруг заговорят в один голос: «Посмотрите, посмотрите, какой у ней прекрасный греческий нос!» или: «Какой правильный, очаровательный лоб!» У которой же хороши плечи, та уверена заранее, что все молодые люди будут совершенно восхищены
и то
и дело станут повторять в то время, когда она будет проходить мимо: «Ах, какие чудесные у этой плечи», — а на лицо, волосы, нос, лоб даже не взглянут, если же
и взглянут, то как на что-то постороннее.
— Позвольте мне вам
заметить, что это предубеждение. Я полагаю даже, что курить трубку гораздо здоровее, нежели нюхать табак. В нашем полку был поручик, прекраснейший
и образованнейший человек, который не выпускал изо рта трубки не только за столом, но даже, с позволения сказать, во всех прочих местах.
И вот ему теперь уже сорок с лишком лет, но, благодаря Бога, до сих пор
так здоров, как нельзя лучше.
«Я бы ему простил, — говорил Тентетников, — если бы эта перемена происходила не
так скоро в его лице; но как тут же, при моих глазах,
и сахар
и уксус в одно
и то же время!» С этих пор он стал
замечать всякий шаг.
Чичиков
заметил, что многие дамы перемигнулись между собою с какою-то злобною, едкою усмешкою
и в выражении некоторых лиц показалось что-то
такое двусмысленное, которое еще более увеличило это смущение.
Англичанин стоит
и сзади держит на веревке собаку,
и под собакой разумеется Наполеон: «Смотри,
мол, говорит, если что не
так,
так я на тебя сейчас выпущу эту собаку!» —
и вот теперь они, может быть,
и выпустили его с острова Елены,
и вот он теперь
и пробирается в Россию, будто бы Чичиков, а в самом деле вовсе не Чичиков.
Каждый из свидетелей
поместил себя со всеми своими достоинствами
и чинами, кто оборотным шрифтом, кто косяками, кто просто чуть не вверх ногами,
помещая такие буквы, каких даже
и не видано было в русском алфавите.
Впрочем, обе дамы нельзя сказать чтобы имели в своей натуре потребность наносить неприятность,
и вообще в характерах их ничего не было злого, а
так, нечувствительно, в разговоре рождалось само собою маленькое желание кольнуть друг друга; просто одна другой из небольшого наслаждения при случае всунет иное живое словцо: вот,
мол, тебе! на, возьми, съешь!
Сначала он принялся угождать во всяких незаметных мелочах: рассмотрел внимательно чинку перьев, какими писал он,
и, приготовивши несколько по образцу их, клал ему всякий раз их под руку; сдувал
и сметал со стола его песок
и табак; завел новую тряпку для его чернильницы; отыскал где-то его шапку, прескверную шапку, какая когда-либо существовала в мире,
и всякий раз клал ее возле него за минуту до окончания присутствия; чистил ему спину, если тот запачкал ее
мелом у стены, — но все это осталось решительно без всякого замечания,
так, как будто ничего этого не было
и делано.
Легкий головной убор держался только на одних ушах
и, казалось, говорил: «Эй, улечу, жаль только, что не подыму с собой красавицу!» Талии были обтянуты
и имели самые крепкие
и приятные для глаз формы (нужно
заметить, что вообще все дамы города N. были несколько полны, но шнуровались
так искусно
и имели
такое приятное обращение, что толщины никак нельзя было приметить).
— Отчего ж неизвестности? — сказал Ноздрев. — Никакой неизвестности! будь только на твоей стороне счастие, ты можешь выиграть чертову пропасть. Вон она! экое счастье! — говорил он, начиная
метать для возбуждения задору. — Экое счастье! экое счастье! вон:
так и колотит! вот та проклятая девятка, на которой я всё просадил! Чувствовал, что продаст, да уже, зажмурив глаза, думаю себе: «Черт тебя побери, продавай, проклятая!»
Как-то в жарком разговоре, а может быть, несколько
и выпивши, Чичиков назвал другого чиновника поповичем, а тот, хотя действительно был попович, неизвестно почему обиделся жестоко
и ответил ему тут же сильно
и необыкновенно резко, именно вот как: «Нет, врешь, я статский советник, а не попович, а вот ты
так попович!»
И потом еще прибавил ему в пику для большей досады: «Да вот,
мол, что!» Хотя он отбрил
таким образом его кругом, обратив на него им же приданное название,
и хотя выражение «вот,
мол, что!» могло быть сильно, но, недовольный сим, он послал еще на него тайный донос.
Через минуту она вышла из галереи с матерью
и франтом, но, проходя мимо Грушницкого, приняла вид
такой чинный
и важный — даже не обернулась, даже не
заметила его страстного взгляда, которым он долго ее провожал, пока, спустившись с горы, она не скрылась за липками бульвара…
Его кожа имела какую-то женскую нежность; белокурые волосы, вьющиеся от природы,
так живописно обрисовывали его бледный, благородный лоб, на котором, только при долгом наблюдении, можно было
заметить следы морщин, пересекавших одна другую
и, вероятно, обозначавшихся гораздо явственнее в минуты гнева или душевного беспокойства.
Молча с Грушницким спустились мы с горы
и прошли по бульвару, мимо окон дома, где скрылась наша красавица. Она сидела у окна. Грушницкий, дернув меня за руку, бросил на нее один из тех мутно-нежных взглядов, которые
так мало действуют на женщин. Я навел на нее лорнет
и заметил, что она от его взгляда улыбнулась, а что мой дерзкий лорнет рассердил ее не на шутку.
И как, в самом деле,
смеет кавказский армеец наводить стеклышко на московскую княжну?..
Стреляясь при обыкновенных условиях, он мог целить мне в ногу, легко меня ранить
и удовлетворить
таким образом свою
месть, не отягощая слишком своей совести; но теперь он должен был выстрелить на воздух, или сделаться убийцей, или, наконец, оставить свой подлый замысел
и подвергнуться одинаковой со мною опасности.
К утру бред прошел; с час она лежала неподвижная, бледная
и в
такой слабости, что едва можно было
заметить, что она дышит; потом ей стало лучше,
и она начала говорить, только как вы думаете, о чем?..
Признаюсь еще, чувство неприятное, но знакомое пробежало слегка в это мгновение по моему сердцу; это чувство — было зависть; я говорю
смело «зависть», потому что привык себе во всем признаваться;
и вряд ли найдется молодой человек, который, встретив хорошенькую женщину, приковавшую его праздное внимание
и вдруг явно при нем отличившую другого, ей равно незнакомого, вряд ли, говорю, найдется
такой молодой человек (разумеется, живший в большом свете
и привыкший баловать свое самолюбие), который бы не был этим поражен неприятно.
Я
замечал,
и многие старые воины подтверждали мое замечание, что часто на лице человека, который должен умереть через несколько часов, есть какой-то странный отпечаток неизбежной судьбы,
так что привычным глазам трудно ошибиться.
Иные ужасно обиделись,
и не шутя, что им ставят в пример
такого безнравственного человека, как Герой Нашего Времени; другие же очень тонко
замечали, что сочинитель нарисовал свой портрет
и портреты своих знакомых…
Этот же человек, который
так недавно
метил себе преспокойно в лоб, теперь вдруг вспыхнул
и смутился.
— Я, знаете, человек холостой, этак несветский
и неизвестный,
и к тому же законченный человек, закоченелый человек-с, в семя пошел
и…
и…
и заметили ль вы, Родион Романович, что у нас, то есть у нас в России-с,
и всего более в наших петербургских кружках, если два умные человека, не слишком еще между собою знакомые, но,
так сказать, взаимно друг друга уважающие, вот как мы теперь с вами-с, сойдутся вместе, то целых полчаса никак не могут найти темы для разговора, — коченеют друг перед другом, сидят
и взаимно конфузятся.
В последнюю встречу Свидригайлов объяснил Раскольникову, что с детьми Катерины Ивановны он как-то покончил,
и покончил удачно; что у него, благодаря кой-каким связям, отыскались
такие лица, с помощью которых можно было
поместить всех троих сирот, немедленно, в весьма приличные для них заведения; что отложенные для них деньги тоже многому помогли,
так как сирот с капиталом
поместить гораздо легче, чем сирот нищих.
— То есть не то чтобы… видишь, в последнее время, вот как ты заболел, мне часто
и много приходилось об тебе поминать… Ну, он слушал…
и как узнал, что ты по юридическому
и кончить курса не можешь, по обстоятельствам, то сказал: «Как жаль!» Я
и заключил… то есть все это вместе, не одно ведь это; вчера
Заметов… Видишь, Родя, я тебе что-то вчера болтал в пьяном виде, как домой-то шли…
так я, брат, боюсь, чтоб ты не преувеличил, видишь…
Лицо Свидригайлова искривилось в снисходительную улыбку; но ему было уже не до улыбки. Сердце его стукало,
и дыхание спиралось в груди. Он нарочно говорил громче, чтобы скрыть свое возраставшее волнение; но Дуня не успела
заметить этого особенного волнения; уж слишком раздражило ее замечание о том, что она боится его, как ребенок,
и что он
так для нее страшен.
— Это вы от вчерашней вашей неудачи
так злы
и привязываетесь, — прорвался, наконец, Лебезятников, который, вообще говоря, несмотря на всю свою «независимость»
и на все «протесты», как-то не
смел оппонировать Петру Петровичу
и вообще все еще наблюдал перед ним какую-то привычную, с прежних лет, почтительность.
Соня вспыхнула, а Катерина Ивановна вдруг расплакалась, тут же
заметив про самое себя, что «она слабонервная дура
и что уж слишком расстроена, что пора кончать,
и так как закуска уж кончена, то разносить бы чай».
— Укусила оса! Прямо в голову
метит… Что это? Кровь! — Он вынул платок, чтоб обтереть кровь, тоненькою струйкой стекавшую по его правому виску; вероятно, пуля чуть-чуть задела по коже черепа. Дуня опустила револьвер
и смотрела на Свидригайлова не то что в страхе, а в каком-то диком недоумении. Она как бы сама уж не понимала, что
такое она сделала
и что это делается!
— Родя, не сердись, я
и расспрашивать не
смею. Знаю, что не
смею, но
так, два только словечка скажи мне, далеко куда ты едешь?
Не
замечая никого во дворе, он прошагнул в ворота
и как раз увидал, сейчас же близ ворот, прилаженный у забора желоб (как
и часто устраивается в
таких домах, где много фабричных, артельных, извозчиков
и проч.), а над желобом, тут же на заборе, надписана была
мелом всегдашняя в
таких случаях острота: «Сдесь становитца воз прещено».
— Соня, у меня сердце злое, ты это
заметь: этим можно многое объяснить. Я потому
и пришел, что зол. Есть
такие, которые не пришли бы. А я трус
и… подлец! Но… пусть! все это не то… Говорить теперь надо, а я начать не умею…
Но
и подумать нельзя было исполнить намерение: или плоты стояли у самых сходов,
и на них прачки мыли белье, или лодки были причалены,
и везде люди
так и кишат, да
и отовсюду с набережных, со всех сторон, можно видеть,
заметить: подозрительно, что человек нарочно сошел, остановился
и что-то в воду бросает.
Но, уходя, осмелюсь
заметить, что впредь надеюсь быть избавлен от подобных встреч
и,
так сказать, компромиссов.
Катерина Ивановна, которая действительно была расстроена
и очень устала
и которой уже совсем надоели поминки, тотчас же «отрезала» Амалии Ивановне, что та «
мелет вздор»
и ничего не понимает; что заботы об ди веше дело кастелянши, а не директрисы благородного пансиона; а что касается до чтения романов,
так уж это просто даже неприличности,
и что она просит ее замолчать.