Неточные совпадения
Никто
таких не носит, за версту
заметят, запомнят… главное, потом запомнят, ан
и улика.
«Может, впрочем, она
и всегда
такая, да я в тот раз не
заметил», — подумал он с неприятным чувством.
Настасья, кухарка
и единственная служанка хозяйкина, отчасти была рада
такому настроению жильца
и совсем перестала у него убирать
и мести,
так только в неделю раз, нечаянно, бралась иногда за веник.
Так, значит, решено уж окончательно: за делового
и рационального человека изволите выходить, Авдотья Романовна, имеющего свой капитал (уже имеющего свой капитал, это солиднее, внушительнее), служащего в двух местах
и разделяющего убеждения новейших наших поколений (как пишет мамаша)
и, «кажется,доброго», как
замечает сама Дунечка.
Он встал на ноги, в удивлении осмотрелся кругом, как бы дивясь
и тому, что зашел сюда,
и пошел на Т—в мост. Он был бледен, глаза его горели, изнеможение было во всех его членах, но ему вдруг стало дышать как бы легче. Он почувствовал, что уже сбросил с себя это страшное бремя, давившее его
так долго,
и на душе его стало вдруг легко
и мирно. «Господи! —
молил он, — покажи мне путь мой, а я отрекаюсь от этой проклятой… мечты моей!»
Пышная дама
так и подпрыгнула с места, его завидя,
и с каким-то особенным восторгом принялась приседать; но офицер не обратил на нее ни малейшего внимания, а она уже не
смела больше при нем садиться.
— Они
и как подписывались,
так едва пером водили, —
заметил письмоводитель, усаживаясь на свое место
и принимаясь опять за бумаги.
Но
и подумать нельзя было исполнить намерение: или плоты стояли у самых сходов,
и на них прачки мыли белье, или лодки были причалены,
и везде люди
так и кишат, да
и отовсюду с набережных, со всех сторон, можно видеть,
заметить: подозрительно, что человек нарочно сошел, остановился
и что-то в воду бросает.
Не
замечая никого во дворе, он прошагнул в ворота
и как раз увидал, сейчас же близ ворот, прилаженный у забора желоб (как
и часто устраивается в
таких домах, где много фабричных, артельных, извозчиков
и проч.), а над желобом, тут же на заборе, надписана была
мелом всегдашняя в
таких случаях острота: «Сдесь становитца воз прещено».
— А я за тебя только одну! Остри еще!
Заметов еще мальчишка, я еще волосенки ему надеру, потому что его надо привлекать, а не отталкивать. Тем, что оттолкнешь человека, — не исправишь, тем паче мальчишку. С мальчишкой вдвое осторожнее надо. Эх вы, тупицы прогрессивные, ничего-то не понимаете! Человека не уважаете, себя обижаете… А коли хочешь знать,
так у нас, пожалуй,
и дело одно общее завязалось.
— В самом серьезном,
так сказать, в самой сущности дела, — подхватил Петр Петрович, как бы обрадовавшись вопросу. — Я, видите ли, уже десять лет не посещал Петербурга. Все эти наши новости, реформы, идеи — все это
и до нас прикоснулось в провинции; но чтобы видеть яснее
и видеть все, надобно быть в Петербурге. Ну-с, а моя мысль именно такова, что всего больше
заметишь и узнаешь, наблюдая молодые поколения наши.
И признаюсь: порадовался…
— Нет уж, это что же, — вдруг
заметила одна из группы, качая головой на Дуклиду. — Это уж я
и не знаю, как это
так просить! Я бы, кажется, от одной только совести провалилась…
— То-то
и есть, что они все
так делают, — отвечал
Заметов, — убьет-то хитро, жизнь отваживает, а потом тотчас в кабаке
и попался. На трате-то их
и ловят. Не все же
такие, как вы, хитрецы. Вы бы в кабак не пошли, разумеется?
— Вы сумасшедший, — выговорил почему-то
Заметов тоже чуть не шепотом
и почему-то отодвинулся вдруг от Раскольникова. У того засверкали глаза; он ужасно побледнел; верхняя губа его дрогнула
и запрыгала. Он склонился к Заметову как можно ближе
и стал шевелить губами, ничего не произнося;
так длилось с полминуты; он знал, что делал, но не мог сдержать себя. Страшное слово, как тогдашний запор в дверях,
так и прыгало на его губах: вот-вот сорвется; вот-вот только спустить его, вот-вот только выговорить!
— Бредит! — закричал хмельной Разумихин, — а то как бы он
смел! Завтра вся эта дурь выскочит… А сегодня он действительно его выгнал. Это
так и было. Ну, а тот рассердился… Ораторствовал здесь, знания свои выставлял, да
и ушел, хвост поджав…
Пульхерия Александровна, вся встревоженная мыслию о своем Роде, хоть
и чувствовала, что молодой человек очень уж эксцентричен
и слишком уж больно жмет ей руку, но
так как в то же время он был для нее провидением, то
и не хотела
замечать всех этих эксцентрических подробностей.
— А, понимаю, вы думаете, что я в
таком виде! — перебил ее мысли Разумихин, угадав их
и шагая своими огромнейшими шажищами по тротуару,
так что обе дамы едва могли за ним следовать, чего, впрочем, он не
замечал.
Потому я искренно говорю, а не оттого, что… гм! это было бы подло; одним словом, не оттого, что я в вас… гм! ну,
так и быть, не надо, не скажу отчего, не
смею!..
Будь Авдотья Романовна одета как королева, то, кажется, он бы ее совсем не боялся; теперь же, может именно потому, что она
так бедно одета
и что он
заметил всю эту скаредную обстановку, в сердце его вселился страх,
и он стал бояться за каждое слово свое, за каждый жест, что было, конечно, стеснительно для человека
и без того себе не доверявшего.
Дамы потихоньку пошли за отправившимся по лестнице вперед Разумихиным,
и когда уже поравнялись в четвертом этаже с хозяйкиною дверью, то
заметили, что хозяйкина дверь отворена на маленькую щелочку
и что два быстрые черные глаза рассматривают их обеих из темноты. Когда же взгляды встретились, то дверь вдруг захлопнулась,
и с
таким стуком, что Пульхерия Александровна чуть не вскрикнула от испуга.
— Да ведь этак, пожалуй,
и здоровые
так же, —
заметила Дунечка, с беспокойством смотря на Зосимова.
— Да ведь они
и все
так пишут, — отрывисто
заметил Разумихин.
— То есть не то чтобы… видишь, в последнее время, вот как ты заболел, мне часто
и много приходилось об тебе поминать… Ну, он слушал…
и как узнал, что ты по юридическому
и кончить курса не можешь, по обстоятельствам, то сказал: «Как жаль!» Я
и заключил… то есть все это вместе, не одно ведь это; вчера
Заметов… Видишь, Родя, я тебе что-то вчера болтал в пьяном виде, как домой-то шли…
так я, брат, боюсь, чтоб ты не преувеличил, видишь…
— Как это вы
так заметливы?.. — неловко усмехнулся было Раскольников, особенно стараясь смотреть ему прямо в глаза: но не смог утерпеть
и вдруг прибавил: — Я потому
так заметил сейчас, что, вероятно, очень много было закладчиков…
так что вам трудно было бы их всех помнить… А вы, напротив,
так отчетливо всех их помните,
и…
и…
— А может, я где-нибудь клад нашел, а ты не знаешь? Вот я вчера
и расщедрился… Вон господин
Заметов знает, что я клад нашел!.. Вы извините, пожалуйста, — обратился он со вздрагивающими губами к Порфирию, — что мы вас пустяшным
таким перебором полчаса беспокоим. Надоели ведь, а?
— Нет, не видал, да
и квартиры
такой, отпертой, что-то не
заметил… а вот в четвертом этаже (он уже вполне овладел ловушкой
и торжествовал) —
так помню, что чиновник один переезжал из квартиры… напротив Алены Ивановны… помню… это я ясно помню… солдаты диван какой-то выносили
и меня к стене прижали… а красильщиков — нет, не помню, чтобы красильщики были… да
и квартиры отпертой нигде, кажется, не было.
Но…
так как мы уже теперь заговорили ясно (а это отлично, что заговорили, наконец, ясно, я рад!) — то уж я тебе прямо теперь признаюсь, что давно это в них
замечал, эту мысль, во все это время, разумеется, в чуть-чутошном только виде, в ползучем, но зачем же хоть
и в ползучем!
Раскольников бросился вслед за мещанином
и тотчас же увидел его идущего по другой стороне улицы, прежним ровным
и неспешным шагом, уткнув глаза в землю
и как бы что-то обдумывая. Он скоро догнал его, но некоторое время шел сзади; наконец поравнялся с ним
и заглянул ему сбоку в лицо. Тот тотчас же
заметил его, быстро оглядел, но опять опустил глаза,
и так шли они с минуту, один подле другого
и не говоря ни слова.
И заметьте, всю-то жизнь документ против меня, на чужое имя, в этих тридцати тысячах держала,
так что задумай я в чем-нибудь взбунтоваться, — тотчас же в капкан!
Но, уходя, осмелюсь
заметить, что впредь надеюсь быть избавлен от подобных встреч
и,
так сказать, компромиссов.
— Била! Да что вы это! Господи, била! А хоть бы
и била,
так что ж! Ну
так что ж? Вы ничего, ничего не знаете… Это
такая несчастная, ах, какая несчастная!
И больная… Она справедливости ищет… Она чистая. Она
так верит, что во всем справедливость должна быть,
и требует…
И хоть мучайте ее, а она несправедливого не сделает. Она сама не
замечает, как это все нельзя, чтобы справедливо было в людях,
и раздражается… Как ребенок, как ребенок! Она справедливая, справедливая!
— Я, знаете, человек холостой, этак несветский
и неизвестный,
и к тому же законченный человек, закоченелый человек-с, в семя пошел
и…
и…
и заметили ль вы, Родион Романович, что у нас, то есть у нас в России-с,
и всего более в наших петербургских кружках, если два умные человека, не слишком еще между собою знакомые, но,
так сказать, взаимно друг друга уважающие, вот как мы теперь с вами-с, сойдутся вместе, то целых полчаса никак не могут найти темы для разговора, — коченеют друг перед другом, сидят
и взаимно конфузятся.
— Это вы от вчерашней вашей неудачи
так злы
и привязываетесь, — прорвался, наконец, Лебезятников, который, вообще говоря, несмотря на всю свою «независимость»
и на все «протесты», как-то не
смел оппонировать Петру Петровичу
и вообще все еще наблюдал перед ним какую-то привычную, с прежних лет, почтительность.
Весьма вероятно
и то, что Катерине Ивановне захотелось, именно при этом случае, именно в ту минуту, когда она, казалось бы, всеми на свете оставлена, показать всем этим «ничтожным
и скверным жильцам», что она не только «умеет жить
и умеет принять», но что совсем даже не для
такой доли
и была воспитана, а воспитана была в «благородном, можно даже сказать в аристократическом полковничьем доме»,
и уж вовсе не для того готовилась, чтобы самой
мести пол
и мыть по ночам детские тряпки.
Заметим здесь, что если Катерина Ивановна
и хвалилась чьими-нибудь связями
и состоянием, то это без всякого интереса, безо всякого личного расчета, совершенно бескорыстно,
так сказать, от полноты сердца, из одного только удовольствия восхвалить
и придать еще более цены хвалимому.
Соня вспыхнула, а Катерина Ивановна вдруг расплакалась, тут же
заметив про самое себя, что «она слабонервная дура
и что уж слишком расстроена, что пора кончать,
и так как закуска уж кончена, то разносить бы чай».
Катерина Ивановна, которая действительно была расстроена
и очень устала
и которой уже совсем надоели поминки, тотчас же «отрезала» Амалии Ивановне, что та «
мелет вздор»
и ничего не понимает; что заботы об ди веше дело кастелянши, а не директрисы благородного пансиона; а что касается до чтения романов,
так уж это просто даже неприличности,
и что она просит ее замолчать.
Амалия Ивановна покраснела как рак
и завизжала, что это, может быть, у Катерины Ивановны «совсем фатер не буль; а что у ней буль фатер аус Берлин,
и таки длинны сюртук носиль
и всё делаль: пуф, пуф, пуф!» Катерина Ивановна с презрением
заметила, что ее происхождение всем известно
и что в этом самом похвальном листе обозначено печатными буквами, что отец ее полковник; а что отец Амалии Ивановны (если только у ней был какой-нибудь отец), наверно, какой-нибудь петербургский чухонец, молоко продавал; а вернее всего, что
и совсем отца не было, потому что еще до сих пор неизвестно, как зовут Амалию Ивановну по батюшке: Ивановна или Людвиговна?
В суде не
так слепы,
и… не пьяны-с,
и не поверят двум отъявленным безбожникам, возмутителям
и вольнодумцам, обвиняющим меня, из личной
мести, в чем сами они, по глупости своей, сознаются…
— Соня, у меня сердце злое, ты это
заметь: этим можно многое объяснить. Я потому
и пришел, что зол. Есть
такие, которые не пришли бы. А я трус
и… подлец! Но… пусть! все это не то… Говорить теперь надо, а я начать не умею…
Перебиваете вы всё меня, а мы… видите ли, мы здесь остановились, Родион Романыч, чтобы выбрать что петь, —
такое, чтоб
и Коле можно было протанцевать… потому все это у нас, можете представить, без приготовления; надо сговориться,
так чтобы все совершенно прорепетировать, а потом мы отправимся на Невский, где гораздо больше людей высшего общества
и нас тотчас
заметят: Леня знает «Хуторок»…
— Всю эту возню, то есть похороны
и прочее, я беру на себя. Знаете, были бы деньги, а ведь я вам сказал, что у меня лишние. Этих двух птенцов
и эту Полечку я
помещу в какие-нибудь сиротские заведения получше
и положу на каждого, до совершеннолетия, по тысяче пятисот рублей капиталу, чтоб уж совсем Софья Семеновна была покойна. Да
и ее из омута вытащу, потому хорошая девушка,
так ли? Ну-с,
так вы
и передайте Авдотье Романовне, что ее десять тысяч я вот
так и употребил.
В последнюю встречу Свидригайлов объяснил Раскольникову, что с детьми Катерины Ивановны он как-то покончил,
и покончил удачно; что у него, благодаря кой-каким связям, отыскались
такие лица, с помощью которых можно было
поместить всех троих сирот, немедленно, в весьма приличные для них заведения; что отложенные для них деньги тоже многому помогли,
так как сирот с капиталом
поместить гораздо легче, чем сирот нищих.
— Ты всегда был очень рассудительный человек
и никогда, никогда ты не был сумасшедшим, —
заметил он вдруг с жаром. — Это
так: я запью! Прощай! —
И он двинулся идти.
Смех-то, смех-то ваш, как вошли тогда, помните, ведь вот точно сквозь стекло я все тогда угадал, а не жди я вас
таким особенным образом,
и в смехе вашем ничего бы не
заметил.
— Вы сами же вызывали сейчас на откровенность, а на первый же вопрос
и отказываетесь отвечать, —
заметил Свидригайлов с улыбкой. — Вам все кажется, что у меня какие-то цели, а потому
и глядите на меня подозрительно. Что ж, это совершенно понятно в вашем положении. Но как я ни желаю сойтись с вами, я все-таки не возьму на себя труда разуверять вас в противном. Ей-богу, игра не стоит свеч, да
и говорить-то с вами я ни о чем
таком особенном не намеревался.
Он повстречался с нею при входе на мост, но прошел мимо, не рассмотрев ее. Дунечка еще никогда не встречала его
таким на улице
и была поражена до испуга. Она остановилась
и не знала: окликнуть его или нет? Вдруг она
заметила поспешно подходящего со стороны Сенной Свидригайлова.
Лицо Свидригайлова искривилось в снисходительную улыбку; но ему было уже не до улыбки. Сердце его стукало,
и дыхание спиралось в груди. Он нарочно говорил громче, чтобы скрыть свое возраставшее волнение; но Дуня не успела
заметить этого особенного волнения; уж слишком раздражило ее замечание о том, что она боится его, как ребенок,
и что он
так для нее страшен.
— Укусила оса! Прямо в голову
метит… Что это? Кровь! — Он вынул платок, чтоб обтереть кровь, тоненькою струйкой стекавшую по его правому виску; вероятно, пуля чуть-чуть задела по коже черепа. Дуня опустила револьвер
и смотрела на Свидригайлова не то что в страхе, а в каком-то диком недоумении. Она как бы сама уж не понимала, что
такое она сделала
и что это делается!
— Родя, не сердись, я
и расспрашивать не
смею. Знаю, что не
смею, но
так, два только словечка скажи мне, далеко куда ты едешь?