Неточные совпадения
— Позвольте мне вам
заметить, что это предубеждение. Я полагаю даже, что курить трубку гораздо здоровее, нежели нюхать табак. В нашем полку был поручик, прекраснейший
и образованнейший человек, который не выпускал изо рта трубки не только за столом, но даже, с позволения сказать, во всех прочих местах.
И вот ему теперь уже сорок с лишком лет, но, благодаря Бога, до сих пор
так здоров, как нельзя лучше.
Заметив и сам, что находился не в надежном состоянии, он стал наконец отпрашиваться домой, но
таким ленивым
и вялым голосом, как будто бы, по русскому выражению, натаскивал клещами на лошадь хомут.
— Отчего ж неизвестности? — сказал Ноздрев. — Никакой неизвестности! будь только на твоей стороне счастие, ты можешь выиграть чертову пропасть. Вон она! экое счастье! — говорил он, начиная
метать для возбуждения задору. — Экое счастье! экое счастье! вон:
так и колотит! вот та проклятая девятка, на которой я всё просадил! Чувствовал, что продаст, да уже, зажмурив глаза, думаю себе: «Черт тебя побери, продавай, проклятая!»
— Как, губернатор разбойник? — сказал Чичиков
и совершенно не мог понять, как губернатор мог попасть в разбойники. — Признаюсь, этого я бы никак не подумал, — продолжал он. — Но позвольте, однако же,
заметить: поступки его совершенно не
такие, напротив, скорее даже мягкости в нем много. — Тут он привел в доказательство даже кошельки, вышитые его собственными руками,
и отозвался с похвалою об ласковом выражении лица его.
Чичиков опять хотел
заметить, что
и Пробки нет на свете; но Собакевича, как видно, пронесло: полились
такие потоки речей, что только нужно было слушать...
— Стар я, батюшка, чтобы лгать: седьмой десяток живу! — сказал Плюшкин. Он, казалось, обиделся
таким почти радостным восклицанием. Чичиков
заметил, что в самом деле неприлично подобное безучастие к чужому горю,
и потому вздохнул тут же
и сказал, что соболезнует.
Каждый из свидетелей
поместил себя со всеми своими достоинствами
и чинами, кто оборотным шрифтом, кто косяками, кто просто чуть не вверх ногами,
помещая такие буквы, каких даже
и не видано было в русском алфавите.
Легкий головной убор держался только на одних ушах
и, казалось, говорил: «Эй, улечу, жаль только, что не подыму с собой красавицу!» Талии были обтянуты
и имели самые крепкие
и приятные для глаз формы (нужно
заметить, что вообще все дамы города N. были несколько полны, но шнуровались
так искусно
и имели
такое приятное обращение, что толщины никак нельзя было приметить).
Нужно
заметить, что у некоторых дам, — я говорю у некоторых, это не то, что у всех, — есть маленькая слабость: если они
заметят у себя что-нибудь особенно хорошее, лоб ли, рот ли, руки ли, то уже думают, что лучшая часть лица их
так первая
и бросится всем в глаза
и все вдруг заговорят в один голос: «Посмотрите, посмотрите, какой у ней прекрасный греческий нос!» или: «Какой правильный, очаровательный лоб!» У которой же хороши плечи, та уверена заранее, что все молодые люди будут совершенно восхищены
и то
и дело станут повторять в то время, когда она будет проходить мимо: «Ах, какие чудесные у этой плечи», — а на лицо, волосы, нос, лоб даже не взглянут, если же
и взглянут, то как на что-то постороннее.
Одна из них нарочно прошла мимо его, чтобы дать ему это
заметить,
и даже задела блондинку довольно небрежно толстым руло своего платья, а шарфом, который порхал вокруг плеч ее, распорядилась
так, что он махнул концом своим ее по самому лицу; в то же самое время позади его из одних дамских уст изнеслось вместе с запахом фиалок довольно колкое
и язвительное замечание.
Чичиков
заметил, что многие дамы перемигнулись между собою с какою-то злобною, едкою усмешкою
и в выражении некоторых лиц показалось что-то
такое двусмысленное, которое еще более увеличило это смущение.
Все мы имеем маленькую слабость немножко пощадить себя, а постараемся лучше приискать какого-нибудь ближнего, на ком бы выместить свою досаду, например, на слуге, на чиновнике, нам подведомственном, который в пору подвернулся, на жене или, наконец, на стуле, который швырнется черт знает куда, к самым дверям,
так что отлетит от него ручка
и спинка: пусть,
мол, его знает, что
такое гнев.
Впрочем, обе дамы нельзя сказать чтобы имели в своей натуре потребность наносить неприятность,
и вообще в характерах их ничего не было злого, а
так, нечувствительно, в разговоре рождалось само собою маленькое желание кольнуть друг друга; просто одна другой из небольшого наслаждения при случае всунет иное живое словцо: вот,
мол, тебе! на, возьми, съешь!
Дамы наперерыв принялись сообщать ему все события, рассказали о покупке мертвых душ, о намерении увезти губернаторскую дочку
и сбили его совершенно с толку,
так что сколько ни продолжал он стоять на одном
и том же месте, хлопать левым глазом
и бить себя платком по бороде,
сметая оттуда табак, но ничего решительно не мог понять.
Англичанин стоит
и сзади держит на веревке собаку,
и под собакой разумеется Наполеон: «Смотри,
мол, говорит, если что не
так,
так я на тебя сейчас выпущу эту собаку!» —
и вот теперь они, может быть,
и выпустили его с острова Елены,
и вот он теперь
и пробирается в Россию, будто бы Чичиков, а в самом деле вовсе не Чичиков.
Сначала он принялся угождать во всяких незаметных мелочах: рассмотрел внимательно чинку перьев, какими писал он,
и, приготовивши несколько по образцу их, клал ему всякий раз их под руку; сдувал
и сметал со стола его песок
и табак; завел новую тряпку для его чернильницы; отыскал где-то его шапку, прескверную шапку, какая когда-либо существовала в мире,
и всякий раз клал ее возле него за минуту до окончания присутствия; чистил ему спину, если тот запачкал ее
мелом у стены, — но все это осталось решительно без всякого замечания,
так, как будто ничего этого не было
и делано.
Как-то в жарком разговоре, а может быть, несколько
и выпивши, Чичиков назвал другого чиновника поповичем, а тот, хотя действительно был попович, неизвестно почему обиделся жестоко
и ответил ему тут же сильно
и необыкновенно резко, именно вот как: «Нет, врешь, я статский советник, а не попович, а вот ты
так попович!»
И потом еще прибавил ему в пику для большей досады: «Да вот,
мол, что!» Хотя он отбрил
таким образом его кругом, обратив на него им же приданное название,
и хотя выражение «вот,
мол, что!» могло быть сильно, но, недовольный сим, он послал еще на него тайный донос.
«Я бы ему простил, — говорил Тентетников, — если бы эта перемена происходила не
так скоро в его лице; но как тут же, при моих глазах,
и сахар
и уксус в одно
и то же время!» С этих пор он стал
замечать всякий шаг.
— Я должен благодарить вас, генерал, за ваше расположение. Вы приглашаете
и вызываете меня словом ты на самую тесную дружбу, обязывая
и меня также говорить вам ты. Но позвольте вам
заметить, что я помню различие наше в летах, совершенно препятствующее
такому фамильярному между нами обращению.
— В
таком случае, изложите ее письменно. Она пойдет в комиссию всяких прошений. Комиссия всяких прошений,
пометивши, препроводит ее ко мне. От меня поступит она в комитет сельских дел, там сделают всякие справки
и выправки по этому делу. Главноуправляющий вместе с конторою в самоскорейшем времени положит свою резолюцию,
и дело будет сделано.
Но, увы! он
заметил, что в голове уже белело что-то гладкое,
и примолвил грустно: «
И зачем было предаваться
так сильно сокрушенью?
Неточные совпадения
Но та, сестры не
замечая, // В постеле с книгою лежит, // За листом лист перебирая, //
И ничего не говорит. // Хоть не являла книга эта // Ни сладких вымыслов поэта, // Ни мудрых истин, ни картин, // Но ни Виргилий, ни Расин, // Ни Скотт, ни Байрон, ни Сенека, // Ни даже Дамских Мод Журнал //
Так никого не занимал: // То был, друзья, Мартын Задека, // Глава халдейских мудрецов, // Гадатель, толкователь снов.
В последнем вкусе туалетом // Заняв ваш любопытный взгляд, // Я мог бы пред ученым светом // Здесь описать его наряд; // Конечно б, это было
смело, // Описывать мое же дело: // Но панталоны, фрак, жилет, // Всех этих слов на русском нет; // А вижу я, винюсь пред вами, // Что уж
и так мой бедный слог // Пестреть гораздо б меньше мог // Иноплеменными словами, // Хоть
и заглядывал я встарь // В Академический Словарь.
Не мадригалы Ленский пишет // В альбоме Ольги молодой; // Его перо любовью дышит, // Не хладно блещет остротой; // Что ни
заметит, ни услышит // Об Ольге, он про то
и пишет: //
И полны истины живой // Текут элегии рекой. //
Так ты, Языков вдохновенный, // В порывах сердца своего, // Поешь бог ведает кого, //
И свод элегий драгоценный // Представит некогда тебе // Всю повесть о твоей судьбе.
He мысля гордый свет забавить, // Вниманье дружбы возлюбя, // Хотел бы я тебе представить // Залог достойнее тебя, // Достойнее души прекрасной, // Святой исполненной мечты, // Поэзии живой
и ясной, // Высоких дум
и простоты; // Но
так и быть — рукой пристрастной // Прими собранье пестрых глав, // Полусмешных, полупечальных, // Простонародных, идеальных, // Небрежный плод моих забав, // Бессонниц, легких вдохновений, // Незрелых
и увядших лет, // Ума холодных наблюдений //
И сердца горестных
замет.
А что? Да
так. Я усыпляю // Пустые, черные мечты; // Я только в скобках
замечаю, // Что нет презренной клеветы, // На чердаке вралем рожденной //
И светской чернью ободренной, // Что нет нелепицы
такой, // Ни эпиграммы площадной, // Которой бы ваш друг с улыбкой, // В кругу порядочных людей, // Без всякой злобы
и затей, // Не повторил стократ ошибкой; // А впрочем, он за вас горой: // Он вас
так любит… как родной!