Неточные совпадения
Лес
стал освещаться,
деревья редеть, послышались крики — и вдруг перед ними озеро.
Так и Чичикову заметилось все в тот вечер: и эта малая, неприхотливо убранная комнатка, и добродушное выраженье, воцарившееся в лице хозяина, и поданная Платонову трубка с янтарным мундштуком, и дым, который он
стал пускать в толстую морду Ярбу, и фырканье Ярба, и смех миловидной хозяйки, прерываемый словами: «Полно, не мучь его», — и веселые свечки, и сверчок в углу, и стеклянная дверь, и весенняя ночь, которая оттоле на них глядела, облокотясь на вершины
дерев, из чащи которых высвистывали весенние соловьи.
Деревья же
становились гуще: к осинам и ольхам начала присоединяться береза, и скоро образовалась вокруг лесная гущина.
Холод ли, мрак ли, сырость ли, ветер ли, завывавший под окном и качавший
деревья, вызвали в нем какую-то упорную фантастическую наклонность и желание, — но ему все
стали представляться цветы.
А если б некогда
деревьев тех не
стало,
И время их бы отошло...
Вы кто такие там,
Что дерзко так считаться с нами
стали?» —
Листы, по
дереву шумя, залепетали.
Ему представилось, как он сидит в летний вечер на террасе, за чайным столом, под непроницаемым для солнца навесом
деревьев, с длинной трубкой, и лениво втягивает в себя дым, задумчиво наслаждаясь открывающимся из-за
деревьев видом, прохладой, тишиной; а вдали желтеют поля, солнце опускается за знакомый березняк и румянит гладкий, как зеркало, пруд; с полей восходит пар;
становится прохладно, наступают сумерки, крестьяне толпами идут домой.
Ей
становится тяжело, что-то давит грудь, беспокоит. Она снимет мантилью, косынку с плеч, но и это не помогает — все давит, все теснит. Она бы легла под
дерево и пролежала так целые часы.
Запахло сыростью.
Становилось все темнее и темнее.
Деревья сгруппировались в каких-то чудовищ; в лесу
стало страшно: там кто-то вдруг заскрипит, точно одно из чудовищ переходит с своего места на другое, и сухой сучок, кажется, хрустит под его ногой.
— Я не
стану тебя учить тому, что ты там пишешь в присутствии, — сказал он, — а если нужно, то спрошу у тебя. А ты так уверен, что понимаешь всю эту грамоту о лесе. Она трудна. Счел ли ты
деревья?
— Во-первых, на это существует жизненный опыт; а во-вторых, доложу вам, изучать отдельные личности не стоит труда. Все люди друг на друга похожи как телом, так и душой; у каждого из нас мозг, селезенка, сердце, легкие одинаково устроены; и так называемые нравственные качества одни и те же у всех: небольшие видоизменения ничего не значат. Достаточно одного человеческого экземпляра, чтобы судить обо всех других. Люди, что
деревья в лесу; ни один ботаник не
станет заниматься каждою отдельною березой.
—
Деревья в лесу, — повторила она. —
Стало быть, по-вашему, нет разницы между глупым и умным человеком, между добрым и злым?
— Четыре… пять… Отойди, братец, отойди; можешь даже за
дерево стать и уши заткнуть, только глаз не закрывай; а повалится кто, беги подымать. Шесть… семь… восемь… — Базаров остановился. — Довольно? — промолвил он, обращаясь к Павлу Петровичу, — или еще два шага накинуть?
И резинковые плащики чуть не на самую голову надевали, и под
деревья становились, чтобы поменьше капало…
Наконец в стороне что-то
стало чернеть. Владимир поворотил туда. Приближаясь, увидел он рощу. Слава богу, подумал он, теперь близко. Он поехал около рощи, надеясь тотчас попасть на знакомую дорогу или объехать рощу кругом: Жадрино находилось тотчас за нею. Скоро нашел он дорогу и въехал во мрак
дерев, обнаженных зимою. Ветер не мог тут свирепствовать; дорога была гладкая; лошадь ободрилась, и Владимир успокоился.
Один человек пошел в лес, срубил
дерево и
стал распиливать. Он поднял конец
дерева на пень, сел верхом и
стал пилить. Потом он забил клин в распиленное место и
стал пилить дальше. Распилил, вынул клин и переложил его еще дальше.
Когда отец с матерью завели детей далеко в лес, они зашли за
деревья и убежали. Дети
стали звать их, и когда увидали, что никто нейдет,
стали плакать.
Обезьяна сидела на
дереве и смотрела. Когда человек лег спать, обезьяна села верхом на
дереве и хотела то же делать; но когда она вынула клин,
дерево сжалось и прищемило ей хвост. Она
стала рваться и кричать. Человек проснулся, прибил обезьяну и привязал на веревку.
Силинчи
стала смотреть червей и увидала, что когда они замирают, то на них бывает паутина. Она размотала эту паутину, спряла ее в нитки и соткала шелковый платок. Потом она приметила, что черви водятся на тутовых
деревьях. Она
стала собирать лист с тутового
дерева и кормить им червей. Она развела много червей и научила свой народ, как водить их.
Собака и петух пошли странствовать. Ввечеру петух уснул на
дереве, а собака пристроилась у того же
дерева, промеж кореньев. Как пришло время, петух запел. Лисица услыхала петуха, прибежала и
стала снизу просить, чтобы он сошел к ней, будто ей хочется оказать почтенье ему за то, что у него голос хорош. Петух сказал: «Надо прежде разбудить дворника, он спит промеж кореньев. Пусть отопрет, тогда я сойду». Лисица
стала искать дворника и забрехала. Собака живо вскочила и задушила лисицу.
Были минуты, когда Дронов внезапно расцветал и
становился непохож сам на себя. Им овладевала задумчивость, он весь вытягивался, выпрямлялся и мягким голосом тихо рассказывал Климу удивительные полусны, полусказки. Рассказывал, что из колодца в углу двора вылез огромный, но легкий и прозрачный, как тень, человек, перешагнул через ворота, пошел по улице, и, когда проходил мимо колокольни, она, потемнев, покачнулась вправо и влево, как тонкое
дерево под ударом ветра.
Раза два мелькнул на дворе Дунаев, с его незабываемой улыбочкой в курчавой бороде, которая
стала еще более густой и точно вырезанной из
дерева.
Самгин лишь тогда понял, что стена разрушается, когда с нее, в хаос жердей и досок, сползавший к земле,
стали прыгать каменщики, когда они, сбрасывая со спины груз кирпичей, побежали с невероятной быстротой вниз по сходням, а кирпичи сыпались вслед, все более громко барабаня по
дереву, дробный звук этот заглушал скрип и треск.
— Камень — дурак. И
дерево — дурак. И всякое произрастание — ни к чему, если нет человека. А ежели до этого глупого материала коснутся наши руки, — имеем удобные для жилья дома, дороги, мосты и всякие вещи, машины и забавы, вроде шашек или карт и музыкальных труб. Так-то. Я допрежде сектантом был, сютаевцем, а потом
стал проникать в настоящую философию о жизни и — проник насквозь, при помощи неизвестного человека.
Но она не обратила внимания на эти слова. Опьяняемая непрерывностью движения, обилием и разнообразием людей, криками, треском колес по булыжнику мостовой, грохотом железа, скрипом
дерева, она сама говорила фразы, не совсем обыкновенные в ее устах. Нашла, что город только красивая обложка книги, содержание которой — ярмарка, и что жизнь
становится величественной, когда видишь, как работают тысячи людей.
Березки, которые при нем только что были посажены около забора, выросли и
стали теперь высокими ветвистыми
деревьями.
Я предпочел остаться в тени
деревьев и
стал помогать натуралисту ловить насекомых.
Затей (вероятно, Закхей) направил их на луг и на
дерево, они
стали.
С первого раза, как
станешь на гонконгский рейд, подумаешь, что приехал в путное место: куда ни оглянешься, все высокие зеленые холмы, без
деревьев правда, но приморские места, чуть подальше от экватора и тропиков, почти все лишены растительности.
Промахнувшись раз, японцы
стали слишком осторожны: адмирал сказал, что, в ожидании ответа из Едо об отведении нам места, надо свезти пока на пустой, лежащий близ нас, камень хронометры для поверки. Об этом вскользь сказали японцам: что же они? на другой день на камне воткнули
дерево, чтоб сделать камень похожим на берег, на который мы обещали не съезжать. Фарсеры!
Мы
стали сбираться домой, обошли еще раз все комнаты, вышли на идущие кругом дома галереи: что за виды! какой пламенный закат! какой пожар на горизонте! в какие краски оделись эти
деревья и цветы! как жарко дышат они!
Мая извивается игриво, песчаные мели выглядывают так гостеприимно, как будто говорят: «Мы вас задержим, задержим»; лес не темный и не мелкий частокол, как на болотах, но заметно покрупнел к реке;
стал чаще являться осинник и сосняк. Всему этому несказанно обрадовался Иван Григорьев. «Вон осинничек, вон соснячок!» — говорил он приветливо, указывая на знакомые
деревья. Лодка готова, хлеб выпечен, мясо взято — едем. Теперь платить будем прогоны по числу людей, то есть сколько будет гребцов на лодках.
И Ермак выпалил в
дерево, и
дерево раскололось, и со всех сторон
стали палить казаки. Таузик от страха на колени упал. Ермак и говорит ему: «Ступай же ты к своему царю Кучуму и скажи ему, что ты видел. Пускай он покоряется, а не покорится, так и его погубим». И отпустил Таузика.
К осени мужик порадовался на свои лозины: шесть штук принялись. На другую весну овцы обгрызли четыре лозины, и две только остались. На другую весну и эти обгрызли овцы. Одна совсем пропала, а другая справилась,
стала окореняться и разрослась
деревом. Но веснам пчелы гудьмя гудели на лозине. В роевщину часто на лозину сажались рои, и мужики огребали их. Бабы и мужики часто завтракали и спали под лозиной; а ребята лазили на нее и выламывали из нее прутья.
Шелковичный червь всполз на тутовое
дерево и
стал есть тутовый лист. Когда он повырос, он вдруг сделался мертвый: не ел и не шевелился.
Выскочил на полянку большой русак,
стал охорашиваться. Старая сова посмотрела на русака и села на сук, а молодая сова говорит: «Что ж ты зайца не ловишь?» Старая говорит: «Не по силам — велик русак: ты в него вцепишься, а он тебя уволочет в чащу». А молодая сова говорит: «А я одной лапой вцеплюсь, а другой поскорее за
дерево придержусь».
Один раз подле
дерева работал народ, а орел подлетал к гнезду с большой рыбой в когтях. Люди увидали рыбу, окружили
дерево,
стали кричать и бросать в орла каменьями.
Глядь, между
деревьями мелькнула и речка, черная, словно вороненая
сталь.
Достал рожок; прежде, однако ж, чем
стал насыпать, осмотрелся хорошенько, нет ли кого: кажись, что нет; но вот чудится ему, что пень
дерева пыхтит и дуется, показываются уши, наливаются красные глаза; ноздри раздулись, нос поморщился и вот так и собирается чихнуть.
На другой день проснулся, смотрю: уже дед ходит по баштану как ни в чем не бывало и прикрывает лопухом арбузы. За обедом опять старичина разговорился,
стал пугать меньшего брата, что он обменяет его на кур вместо арбуза; а пообедавши, сделал сам из
дерева пищик и начал на нем играть; и дал нам забавляться дыню, свернувшуюся в три погибели, словно змею, которую называл он турецкою. Теперь таких дынь я нигде и не видывал. Правда, семена ему что-то издалека достались.
То и дело что смотрел, не
становится ли тень от
дерева длиннее, не румянится ли понизившееся солнышко, — и что далее, тем нетерпеливей.
Огромный огненный месяц величественно
стал в это время вырезываться из земли. Еще половина его была под землею, а уже весь мир исполнился какого-то торжественного света. Пруд тронулся искрами. Тень от
деревьев ясно
стала отделяться на темной зелени.
Тихо вошел он, не скрыпнувши дверью, поставил на стол, закрытый скатертью, горшок и
стал бросать длинными руками своими какие-то неведомые травы; взял кухоль, выделанный из какого-то чудного
дерева, почерпнул им воды и
стал лить, шевеля губами и творя какие-то заклинания.
Мало-помалу выбрался он на просторное место, и, сколько мог заметить,
деревья редели и
становились, чем далее, такие широкие, каких дед не видывал и по ту сторону Польши.
Вот, перетянувши сломленную, видно вихрем, порядочную ветку
дерева, навалил он ее на ту могилку, где горела свечка, и пошел по дорожке. Молодой дубовый лес
стал редеть; мелькнул плетень. «Ну, так! не говорил ли я, — подумал дед, — что это попова левада? Вот и плетень его! теперь и версты нет до баштана».
— О да, я сам был тогда еще молодой человек… Мне… ну да, мне было тогда сорок пять лет, а я только что сюда приехал. И мне
стало тогда жаль мальчика, и я спросил себя: почему я не могу купить ему один фунт… Ну да, чего фунт? Я забыл, как это называется… фунт того, что дети очень любят, как это — ну, как это… — замахал опять доктор руками, — это на
дереве растет, и его собирают и всем дарят…
Когда уже
стало сильно смеркаться, проходивший сосновою рощей из скита к монастырю Ракитин вдруг заметил Алешу, лежавшего под
деревом лицом к земле, недвижимого и как бы спящего.
Уж
становилось темно, когда он, блуждая между
деревьями, вдруг увидел ее пробирающеюся сквозь чащу кустов и
деревьев, росших по обрыву. Он весь задрожал и бросился к ней, так что и она вздрогнула и остановилась.
Райский посмотрел с обрыва на Волгу: она сверкала вдали, как
сталь. Около него, тихо шелестя, летели с
деревьев увядшие листья.
Тогда я прислонился к
дереву, стянул сапог и тотчас открыл причину боли: оказалось, что мой маленький перочинный ножик провалился из кармана и сполз в сапог. Сунув ножик в карман, я
стал надевать сапог и тут услышал хлюпанье по лужам и тихий разговор. Я притих за
деревом. Со стороны Безымянки темнеет на фоне радужного круга от красного фонаря тихо движущаяся группа из трех обнявшихся человек.