Неточные совпадения
Во время разлуки с ним
и при том приливе любви, который она испытывала
всё это последнее время, она воображала его четырехлетним мальчиком, каким она больше
всего любила его. Теперь он был даже не таким, как она оставила его; он еще дальше
стал от четырехлетнего, еще вырос
и похудел. Что это! Как
худо его лицо, как коротки его волосы! Как длинны руки! Как изменился он с тех пор, как она оставила его! Но это был он, с его формой головы, его губами, его мягкою шейкой
и широкими плечиками.
Всё шло хорошо
и дома; но за завтраком Гриша
стал свистать
и, что было
хуже всего, не послушался Англичанки,
и был оставлен без сладкого пирога. Дарья Александровна не допустила бы в такой день до наказания, если б она была тут; но надо было поддержать распоряжение Англичанки,
и она подтвердила ее решение, что Грише не будет сладкого пирога. Это испортило немного общую радость.
По дорогам была непролазная грязь; две мельницы снесло паводком,
и погода
всё становилась хуже и хуже.
Мы тронулись в путь; с трудом пять
худых кляч тащили наши повозки по извилистой дороге на Гуд-гору; мы шли пешком сзади, подкладывая камни под колеса, когда лошади выбивались из сил; казалось, дорога вела на небо, потому что, сколько глаз мог разглядеть, она
все поднималась
и наконец пропадала в облаке, которое еще с вечера отдыхало на вершине Гуд-горы, как коршун, ожидающий добычу; снег хрустел под ногами нашими; воздух
становился так редок, что было больно дышать; кровь поминутно приливала в голову, но со
всем тем какое-то отрадное чувство распространилось по
всем моим жилам,
и мне было как-то весело, что я так высоко над миром: чувство детское, не спорю, но, удаляясь от условий общества
и приближаясь к природе, мы невольно
становимся детьми;
все приобретенное отпадает от души,
и она делается вновь такою, какой была некогда
и, верно, будет когда-нибудь опять.
Но
хуже всего было то, что потерялось уваженье к начальству
и власти:
стали насмехаться
и над наставниками,
и над преподавателями, директора
стали называть Федькой, Булкой
и другими разными именами; завелись такие дела, что нужно было многих выключить
и выгнать.
«А что ж, — подумал про себя Чичиков, — заеду я в самом деле к Ноздреву. Чем же он
хуже других, такой же человек, да еще
и проигрался. Горазд он, как видно, на
все,
стало быть, у него даром можно кое-что выпросить».
Варвара. Ну, уж едва ли. На мужа не смеет глаз поднять. Маменька замечать это
стала, ходит да
все на нее косится, так змеей
и смотрит; а она от этого еще
хуже. Просто мука глядеть-то на нее! Да
и я боюсь.
— Героем времени постепенно
становится толпа, масса, — говорил он среди либеральной буржуазии
и, вращаясь в ней, являлся хорошим осведомителем для Спивак. Ее он пытался пугать
все более заметным уклоном «здравомыслящих» людей направо, рассказами об организации «Союза русского народа», в котором председательствовал историк Козлов, а товарищем его был регент Корвин, рассказывал о работе эсеров среди ремесленников, приказчиков, служащих. Но
все это она знала не
хуже его
и, не пугаясь, говорила...
Ел Никодим Иванович много, некрасиво
и, должно быть, зная это, старался есть незаметно, глотал пищу быстро, не разжевывая ее. А желудок у него был
плохой, писатель страдал икотой; наглотавшись, он сконфуженно мигал
и прикрывал рот ладонью, затем, сунув нос в рукав, покашливая, отходил к окну,
становился спиною ко
всем и тайно потирал живот.
«Идиоты!» — думал Клим. Ему вспоминались безмолвные слезы бабушки пред развалинами ее дома, вспоминались уличные сцены, драки мастеровых, буйства пьяных мужиков у дверей базарных трактиров на городской площади против гимназии
и снова слезы бабушки, сердито-насмешливые словечки Варавки о народе, пьяном, хитром
и ленивом. Казалось даже, что после истории с Маргаритой
все люди
стали хуже:
и богомольный, благообразный старик дворник Степан,
и молчаливая, толстая Феня, неутомимо пожиравшая
все сладкое.
— Да, — сказал Клим, нетерпеливо тряхнув головою,
и с досадой подумал о людях, которые полагают, что он должен помнить
все глупости, сказанные ими. Настроение его
становилось все хуже; думая о своем, он невнимательно слушал спокойную, мерную речь Макарова.
Любаша
становилась все более озабоченной, грубоватой, она
похудела, раздраженно заикалась, не договаривая фраз,
и однажды, при Варваре, с удивлением, с гневом крикнула Самгину...
Тот снова отрастил до плеч свои ангельские кудри, но голубые глаза его помутнели, да
и весь он выцвел, поблек, круглое лицо обросло негустым, желтым волосом
и стало длиннее, суше. Говоря, он пристально смотрел в лицо собеседника, ресницы его дрожали,
и казалось, что чем больше он смотрит, тем
хуже видит. Он часто
и осторожно гладил правой рукою кисть левой
и переспрашивал...
— Тем
хуже для вас, — сухо заметила она. — На
все ваши опасения, предостережения
и загадки я скажу одно: до нынешнего свидания я вас любила
и не знала, что мне делать; теперь знаю, — решительно заключила она, готовясь уйти, —
и с вами советоваться не
стану.
— Где, батюшка, Андрей Иваныч, нынче место найдешь? Был на двух местах, да не потрафил.
Все не то теперь, не по-прежнему;
хуже стало. В лакеи грамотных требуют: да
и у знатных господ нет уж этого, чтоб в передней битком набито было народу.
Всё по одному, редко где два лакея. Сапоги сами снимают с себя: какую-то машинку выдумали! — с сокрушением продолжал Захар. — Срам, стыд, пропадает барство!
Райский съездил за Титом Никонычем
и привез его чуть живого. Он
похудел, пожелтел, еле двигался
и, только увидев Татьяну Марковну,
всю ее обстановку
и себя самого среди этой картины, за столом, с заткнутой за галстук салфеткой, или у окна на табурете, подле ее кресел, с налитой ею чашкой чаю, — мало-помалу пришел в себя
и стал радоваться, как ребенок, у которого отняли
и вдруг опять отдали игрушки.
У него упали нервы: он перестал есть,
худо спал. Он чувствовал оскорбление от одной угрозы,
и ему казалось, что если она исполнится, то это унесет у него
все хорошее,
и вся его жизнь будет гадка, бедна
и страшна,
и сам он
станет, точно нищий,
всеми брошенный, презренный.
Райский смотрел, как стоял директор, как говорил, какие злые
и холодные у него были глаза, разбирал, отчего ему
стало холодно, когда директор тронул его за ухо, представил себе, как поведут его сечь, как у Севастьянова от испуга вдруг побелеет нос,
и он
весь будто
похудеет немного, как Боровиков задрожит, запрыгает
и захихикает от волнения, как добрый Масляников, с плачущим лицом, бросится обнимать его
и прощаться с ним, точно с осужденным на казнь.
Тунгусы — охотники, оленные промышленники
и ямщики. Они возят зимой на оленях, но, говорят, эта езда вовсе не так приятна, как на Неве, где какой-то выходец из Архангельска катал публику: издали
все ведь кажется или
хуже, или лучше, но во всяком случае иначе, нежели вблизи. А здесь езда на оленях даже опасна, потому что Мая
становится неровно, с полыньями, да, кроме того, олени падают во множестве, не выдерживая гоньбы.
Вспомнила она, как она в открытом, залитом вином красном шелковом платье, с красным бантом в спутанных волосах, измученная
и ослабевшая
и опьяненная, проводив гостей к двум часам ночи, подсела в промежуток танцев к
худой, костлявой, прыщеватой аккомпаньяторше скрипача
и стала жаловаться ей на свою тяжелую жизнь,
и как эта аккомпаньяторша тоже говорила, что тяготится своим положением
и хочет переменить его,
и как к ним подошла Клара,
и как они вдруг решили
все три бросить эту жизнь.
Иногда злая старуха слезала с печи, вызывала из сеней дворовую собаку, приговаривая: «Сюды, сюды, собачка!» —
и била ее по
худой спине кочергой или
становилась под навес
и «лаялась», как выражался Хорь, со
всеми проходящими.
— Ну, зимою, конечно, мне
хуже: потому — темно; свечку зажечь жалко, да
и к чему? Я хоть грамоте знаю
и читать завсегда охоча была, но что читать? Книг здесь нет никаких, да хоть бы
и были, как я буду держать ее, книгу-то? Отец Алексей мне, для рассеянности, принес календарь, да видит, что пользы нет, взял да унес опять. Однако хоть
и темно, а
все слушать есть что: сверчок затрещит али мышь где скрестись
станет. Вот тут-то хорошо: не думать!
Мужик глянул на меня исподлобья. Я внутренне дал себе слово во что бы то ни
стало освободить бедняка. Он сидел неподвижно на лавке. При свете фонаря я мог разглядеть его испитое, морщинистое лицо, нависшие желтые брови, беспокойные глаза,
худые члены… Девочка улеглась на полу у самых его ног
и опять заснула. Бирюк сидел возле стола, опершись головою на руки. Кузнечик кричал в углу… дождик стучал по крыше
и скользил по окнам; мы
все молчали.
— Да, Саша, я слышу от
всех, — сама я
плохая свидетельница в этом, мои глаза подкуплены, но
все видят то же: твои глаза яснеют, твой взгляд
становится сильнее
и зорче.
Отчаянный роялист, он участвовал на знаменитом празднике, на котором королевские опричники топтали народную кокарду
и где Мария-Антуанетта пила на погибель революции. Граф Кенсона,
худой, стройный, высокий
и седой старик, был тип учтивости
и изящных манер. В Париже его ждало пэрство, он уже ездил поздравлять Людовика XVIII с местом
и возвратился в Россию для продажи именья. Надобно было, на мою беду, чтоб вежливейший из генералов
всех русских армий
стал при мне говорить о войне.
В то самое время, как Гарибальди называл Маццини своим «другом
и учителем», называл его тем ранним, бдящим сеятелем, который одиноко стоял на поле, когда
все спало около него,
и, указывая просыпавшимся путь, указал его тому рвавшемуся на бой за родину молодому воину, из которого вышел вождь народа итальянского; в то время, как, окруженный друзьями, он смотрел на плакавшего бедняка-изгнанника, повторявшего свое «ныне отпущаеши»,
и сам чуть не плакал — в то время, когда он поверял нам свой тайный ужас перед будущим, какие-то заговорщики решили отделаться, во что б ни
стало, от неловкого гостя
и, несмотря на то, что в заговоре участвовали люди, состарившиеся в дипломациях
и интригах, поседевшие
и падшие на ноги в каверзах
и лицемерии, они сыграли свою игру вовсе не
хуже честного лавочника, продающего на свое честное слово смородинную ваксу за Old Port.
— Не об том я. Не нравится мне, что она
все одна да одна, живет с срамной матерью да хиреет. Посмотри, на что она похожа
стала! Бледная,
худая да хилая,
все на грудь жалуется. Боюсь я, что
и у ней та же болезнь, что у покойного отца. У Бога милостей много. Мужа отнял, меня разума лишил — пожалуй,
и дочку к себе возьмет. Живи, скажет, подлая, одна в кромешном аду!
В осенние дожди, перемешанные с заморозками, их положение
становилось хуже лошадиного. Бушлаты из толстого колючего сукна промокали насквозь
и, замерзнув,
становились лубками; полы, вместо того чтобы покрывать мерзнущие больше
всего при верховой езде колени, торчали, как фанера…
Она
стала требовать, чтоб я
всё больше заучивал стихов, а память моя
всё хуже воспринимала эти ровные строки,
и всё более росло,
всё злее
становилось непобедимое желание переиначить, исказить стихи, подобрать к ним другие слова; это удавалось мне легко — ненужные слова являлись целыми роями
и быстро спутывали обязательное, книжное.
Единственно волшебной быстроте своего нырянья обязан гоголь тем вниманием, которое оказывали ему молодые охотники в мое время, а может быть,
и теперь оказывают, ибо мясо гоголиное
хуже всех других уток-рыбалок, а за отличным его пухом охотник гоняться не
станет.
Если нам удастся обогнуть его — мы спасены, но до этого желанного мыса было еще далеко. Темная ночь уже опускалась на землю,
и обезумевший океан погружался в глубокий мрак. Следить за волнением
стало невозможно.
Все люди впали в какую-то апатию,
и это было
хуже чем усталость, это было полное безразличие, полное равнодушие к своей участи. Беда, если в такую минуту у человека является убеждение, что он погиб, — тогда он погиб окончательно.
Нам
все почтения отдавай, каких
и не бывает-то даже, а тебя мы
хуже чем последнего лакея третировать будем!» Истины ищут, на праве стоят, а сами как басурмане его в
статье расклеветали.
Совестно
стало Макару, что он еще недавно в гроб заколачивал безответную жену, а солдат
все свое:
и худая-то она, Татьяна Ивановна,
и одевается не по достатку,
и тяжело-то ей
весь дом воротить.
— Да, пожертвовала, а потом как он начал приезжать ко мне
и все больше
и больше меня любить, так я
стала задумываться про себя
и все думаю: пожертвовать или нет? Ведь это очень
худо, не правда ли?
И, однакож, ей делалось
все хуже и хуже. Она
стала чрезвычайно впечатлительна. Сердце ее билось неправильно. Доктор сказал мне даже, что она может умереть очень скоро.
Когда я пришла домой, я отдала деньги
и все рассказала мамаше,
и мамаше сделалось
хуже, а сама я
всю ночь была больна
и на другой день тоже
вся в жару была, но я только об одном думала, потому что сердилась на дедушку,
и когда мамаша заснула, пошла на улицу, к дедушкиной квартире,
и, не доходя,
стала на мосту.
Как я пришла домой,
все мамаше
и рассказала. А мамаше
все становилось хуже и хуже. К гробовщику ходил один студент; он лечил мамашу
и велел ей лекарства принимать. А я ходила к дедушке часто; мамаша так приказывала.
— Так то мужчины, мой друг! — наставительно заметила Машенька, — ихнее
и воспитанье такое! Так вот как:
стало быть,
и Иудушка… то бишь,
и Порфирий Владимирыч в радости… сосед дорогой! Да что ж ты, милочка, в россказни пустилась, а мужа-то дяденьке
и не представишь!
Все, чай, не
худо попросить в родственное расположение принять!
…Павел говорил
все чаще, больше,
все горячее спорил
и —
худел. Матери казалось, что когда он говорит с Наташей или смотрит на нее, — его строгие глаза блестят мягче, голос звучит ласковее
и весь он
становится проще.
Ясные дни миновали,
и Марусе опять
стало хуже. На
все наши ухищрения с целью занять ее она смотрела равнодушно своими большими потемневшими
и неподвижными глазами,
и мы давно уже не слышали ее смеха. Я
стал носить в подземелье свои игрушки, но
и они развлекали девочку только на короткое время. Тогда я решился обратиться к своей сестре Соне.
Матушка, бывало,
и плакать боялась, слова сказать боялась, чтобы не рассердить батюшку; сделалась больная такая;
все худела,
худела и стала дурно кашлять.
Сначала шло хорошо, но что дальше, то
хуже. «Il devenait de plus en plus agressif», [Он
становился всё более
и более агрессивным,] как сказала потом императрица. Он громил
всех. Говорил о казни.
И приписывал необходимость казни дурному правлению. Разве в христианской стране можно убивать людей?
— Это, брат, самое
худое дело, — отвечает второй лакеи, — это
все равно значит, что в доме большого нет. Примерно, я теперь в доме у буфета состою, а Петров состоит по части комнатного убранства…
стало быть, если без понятия жить, он в мою часть, а я в его буду входить,
и будем мы, выходит, комнаты два раза подметать, а посуду, значит, немытую оставим.
Вот
и стал я ей припоминать,
все припомнил:
и Михейку рыжего,
и татарина-ходебщика,
и станового —
всех тут назвал… что ж, мол,
хуже я их, что ли?
Я как можно скорее обмогнулся, но виду в том не подаю, а притворяюсь, что мне еще
хуже стало,
и наказал я бабам
и старикам, чтобы они
все как можно усердней за меня молились, потому что, мол, помираю.
Сидевшая с ним рядом Полина тоже постарела
и была
худа, как мумия. Во
всю последнюю станцию Калинович ни слова не проговорил с женой
и вообще не обращал на нее никакого внимания. У подъезда квартиры, когда он
стал выходить из экипажа, соскочивший с своего тарантаса исправник хотел было поддержать его под руку.
Оказалось, что портреты снимает удивительно: рисунок правильный, освещение эффектное, характерные черты лица схвачены с неподражаемой меткостью, но ни конца, ни отделки, особенно в аксессуарах, никакой;
и это бы еще ничего, но
хуже всего, что, рисуя с вас портрет, он делался каким-то тираном вашим: сеансы продолжал часов по семи,
и — горе вам, если вы вздумаете встать
и выйти: бросит кисть, убежит
и ни за какие деньги не
станет продолжать работы.
— Да уж окажите благодеяние, — продолжала она, — вы наш друг, так любите нас, позовите Евсея
и расспросите путем, отчего это Сашенька
стал задумчивый
и худой и куда делись его волоски? Вы мужчина: вам оно ловчее… не огорчили ли его там? ведь есть этакие злодеи на свете…
все узнайте.
Женский инстинкт
и сердце матери говорили ей, что не пища главная причина задумчивости Александра. Она
стала искусно выведывать намеками, стороной, но Александр не понимал этих намеков
и молчал. Так прошли недели две-три. Поросят, цыплят
и индеек пошло на Антона Иваныча множество, а Александр
все был задумчив,
худ,
и волосы не росли.
Александр прошел по
всем комнатам, потом по саду, останавливаясь у каждого куста, у каждой скамьи. Ему сопутствовала мать. Она, вглядываясь в его бледное лицо, вздыхала, но плакать боялась; ее напугал Антон Иваныч. Она расспрашивала сына о житье-бытье, но никак не могла добиться причины, отчего он
стал худ, бледен
и куда девались волосы. Она предлагала ему
и покушать
и выпить, но он, отказавшись от
всего, сказал, что устал с дороги
и хочет уснуть.