Неточные совпадения
Но на этот раз бурсак наш не так счастливо перебрался через забор: проснувшийся сторож хватил его порядочно по
ногам, и собравшаяся дворня долго колотила его уже на улице, покамест быстрые
ноги не
спасли его.
— Васе высокоблагоуродие, заступитесь,
спасите! — лепетал между тем несчастный жид, всею грудью прижимаясь к
ноге Чертопханова, — а то они убьют, убьют меня, васе высокоблагоуродие!
«Ну а меховое одеяло зачем?» — спросил я. «На Лене почти всегда бывает хиус…» — «Что это такое хиус?» — «Это ветер, который метет снег; а ветер при морозе — беда: не
спасут никакие панталоны; надо одеяло…» — «С кульком, чтоб
ноги прятать», — прибавил другой. «Только все летом!» — повторяют все. «Ах, если б летом пожаловали, тогда-то бы мехов у нас!..»
— Не давала, не давала! Я ему отказала, потому что он не умел оценить. Он вышел в бешенстве и затопал
ногами. Он на меня бросился, а я отскочила… И я вам скажу еще, как человеку, от которого теперь уж ничего скрывать не намерена, что он даже в меня плюнул, можете это себе представить? Но что же мы стоим? Ах, сядьте… Извините, я… Или лучше бегите, бегите, вам надо бежать и
спасти несчастного старика от ужасной смерти!
Свобода, свободный ум и наука заведут их в такие дебри и поставят пред такими чудами и неразрешимыми тайнами, что одни из них, непокорные и свирепые, истребят себя самих, другие, непокорные, но малосильные, истребят друг друга, а третьи, оставшиеся, слабосильные и несчастные, приползут к
ногам нашим и возопиют к нам: «Да, вы были правы, вы одни владели тайной его, и мы возвращаемся к вам,
спасите нас от себя самих».
Я хотела было упасть к
ногам его в благоговении, но как подумала вдруг, что он сочтет это только лишь за радость мою, что
спасают Митю (а он бы непременно это подумал!), то до того была раздражена лишь одною только возможностью такой несправедливой мысли с его стороны, что опять раздражилась и вместо того, чтоб целовать его
ноги, сделала опять ему сцену!
Залезть на дерево! Эта глупая мысль всегда первой приходит в голову заблудившемуся путнику. Я сейчас же отогнал ее прочь. Действительно, на дереве было бы еще холоднее, и от неудобного положения стали бы затекать
ноги. Зарыться в листья! Это не
спасло бы меня от дождя, но, кроме того, легко простудиться. Как я ругал себя за то, что не взял с собой спичек. Я мысленно дал себе слово на будущее время не отлучаться без них от бивака даже на несколько метров.
Олень подошел к речке напиться, увидал себя в воде и стал радоваться на свои рога, что они велики и развилисты, а на
ноги посмотрел и говорит: «Только
ноги мои плохи и жидки». Вдруг выскочи лев и бросься на оленя. Олень пустился скакать по чистому полю. Он уходил, а как пришел в лес, запутался рогами за сучья, и лев схватил его. Как пришло погибать оленю, он и говорит: «То-то глупый я! Про кого думал, что плохи и жидки, то
спасали, а на кого радовался, от тех пропал».
В результате оказалось, конечно, то, что заводское хозяйство начало хромать на обе
ноги, и заводы, по всей вероятности, пошли бы с молотка Но счастливый случай
спас их: в половине сороковых годов владельцу Шатровских заводов, Александру Привалову, удалось жениться на дочери знаменитого богача-золотопромышленника Павла Михайлыча Гуляева.
Конечно, всякий может увлекаться, всякий — неизбежная жертва ошибок, но когда почва уходит из-под ваших
ног, когда все кругом начинает колебаться, человека
спасает вера.
Батюшка, отец родной, помоги,
спаси, в
ноги поклонюсь!» Старик, вижу, высокий, седой, суровый, — страшный старик.
—
Спаси тебя Христос, Софьюшка, — отвечала игуменья. — Постели-ка ты мне на лежаночке, да потри-ка мне ноги-то березовым маслицем. Ноют что-то. Ну, что, Марьюшка, — ласково обратилась Манефа к головщице, — я тебя не спросила: как ты поживала? Здорова ль была, голубка?
Мария,
Беги, пади к его
ногам,
Спаси отца, будь ангел нам...
Николай Павлович почувствовал, что у него подкашиваются
ноги и поспешил сесть, чтобы не упасть. Глаза его застилали слезы, и он едва мог прочесть письма, в которых князь Волконский и барон Дибич отдавали подробный отчет о болезни императора, не скрывая, что врачи не надеялись более
спасти его, если только не совершится чудо. Волконский, впрочем, в конце письма намекал, что, может быть, не вся надежда потеряна.
— Я только того и желаю-с! — отвечал ему Вихров. — Потому что, как бы эти люди там ни действовали, — умно ли, глупо ли, но они действовали (никто у них не смеет отнять этого!)… действовали храбро и своими головами
спасли наши потроха, а потому, когда они возвратились к нам, еще пахнувшие порохом и с незасохшей кровью ран, в Москве прекрасно это поняли; там поклонялись им в
ноги, а здесь, кажется, это не так!
И вот тут, слушая веселый рев воды, рвущейся через потемневшие бревенчатые устои моста, мы с Пелагеей Ивановной приняли младенца мужского пола. Живого приняли и мать
спасли. Потом две сиделки и Егорыч, босой на левую
ногу, освободившись наконец от ненавистной истлевшей подметки, перенесли родильницу в больницу на носилках.
Я начал представлять себе, как я буду
спасать ее из рук неприятелей, как я, весь облитый кровью, исторгну ее из темницы, как умру у ее
ног.
Громадный поток толпы стремился к Апраксину двору, теснил, сбивал с
ног, захватывал и уносил с собою и тех, кто шел навстречу, и тех, кто
спасал из домов свои пожитки.
«Батюшка!.. Царь!..
Спаси!.. Заступись! Ты один наша надежда! Отец наш!» — вопил народ, кидаясь к царскому стремени и обнимая
ноги государя. «Мы знали, что Ты с нами! Ты наш! Ты не оставишь… Мы все с Тобою! Все за Тебя! Не выдадим! Умрем — не выдадим!..»
Извозчик, хлестнув лошадь, поехал прочь, а дворник впрягся в
ноги девицы и, пятясь задом, поволок ее на тротуар, как мертвую. Я обезумел, побежал и, на мое счастье, на бегу, сам бросил или нечаянно уронил саженный ватерпас, что
спасло дворника и меня от крупной неприятности. Ударив его с разбегу, я опрокинул дворника, вскочил на крыльцо, отчаянно задергал ручку звонка; выбежали какие-то дикие люди, я не мог ничего объяснить им и ушел, подняв ватерпас.
— Он утонет,
спасите его,
спасите! — закричала Анна Васильевна Инсарову, который стоял на берегу, расставив
ноги и глубоко дыша.
В избушке гроб; накрыт
Белою запоной;
Спасов лик в
ногах стоит;
Свечка пред иконой…
Метель кончилась. Идти стало легче. Снег скрипел под
ногами. Темь, тишина, одиночество. Половик
спас меня — ни разу не пришлось оттирать ушей и щек.
— Погоня! — вихрем пронеслось в моем мозгу и я конвульсивно сжала
ногами бока Шалого. Но погоня настигала… Вот она ближе… ближе… вот уже ясно слышится храп передовой лошади. Я зажмуриваю глаза. «Сейчас смерть… — реет в моей голове быстрая мысль… — Стоило Магоме
спасать меня, для того чтобы судьба снова толкнула меня в холодные объятия смерти!»
Странная вещь — ее
спасла та приисковая глина, которой было измазано все платье,
ноги, руки и лицо.
— Про этого барина я достоверно знаю, — продолжал он обыкновенным своим голосом, — что когда Третье отделение его вызывало, он у графини Блазенкрампф в
ногах ползал и все пищал:"
Спасите, заступитесь!"А Пеликанов никогда до такой подлости не унижался.
Но эта маленькая ссора
Имела участь нежных ссор:
Меж них завелся очень скоро
Немой, но внятный разговор.
Язык любви, язык чудесный,
Одной лишь юности известный,
Кому, кто раз хоть был любим,
Не стал ты языком родным?
В минуту страстного волненья
Кому хоть раз ты не помог
Близ милых уст, у милых
ног?
Кого под игом принужденья,
В толпе завистливой и злой,
Не
спас ты, чудный и живой?
Сказал и, сплюнув под
ноги себе, равнодушно отошел от Фомы, войдя в толпу, как клин в дерево. Его речь окончательно пришибла Фому; он чувствовал, что мужики считают его глупым и смешным. И, чтобы
спасти свое хозяйское значение в их глазах, чтобы снова привлечь к себе уже утомленное внимание мужиков, он напыжился, смешно надул щеки и внушительным голосом бухнул...
Стража с офицером, вновь наряженным, вошла. Роза в безумии погрозила на них пилою и голосом, походившим на визг, заговорила и запела: „Тише!.. не мешайте мне… я пилю, допилю, друга милого
спасу… я пилю, пилю, пилю…” В это время она изо всех сил пилила, не железо, но
ногу Паткуля; потом зашаталась, стиснула его левою рукою и вдруг пала. Розу подняли… Она… была мертвая.
Тут все бросали свою работу и бежали
спасать старушку, которая, не чувствуя уже никаких преград под
ногами, торжественно продолжала свое шествие. Взглянув на усердие и бережливость, с какими таскала она и ставила горшки свои, можно было подумать, что судьба нового жилища единственно зависела от сохранности этих предметов.
— В твоих руках не десятки, а сотни тысяч! Для себя можно перехватить, а товарища
спасти — нельзя. Эх, брат Теркин! Понимаю я тебя, вижу насквозь. Хочешь придавить нашего брата: пусть, мол, допрежь передо мной попрыгает, а мы поломаемся! У разночинца поваляйся в
ногах! Понимаю!..
— Не смейте ко мне показываться в спальню! Слышите!.. Ни
спасать вас, ни жить с вами не желаю! И стращать меня не извольте. Хоть сейчас пулю в лоб… на здоровье! Но ко мне ни
ногой! Слышите!
— То-то же… Ермак-то — не парень, а золото. В прошлую ночь нас от лихих ворогов
спас, а ноне Аксюшу на
ноги поставил. Вот каков он!
—
Спаси, ради господа
спаси! — говорит вполголоса неизвестный и, не дожидаясь ответа, вскакивает в окно так быстро и сильно, что едва не сваливает лекаря с
ног, потом осторожно запирает окно.
«И вот наконец, — говорил он сам с собою, — позор девушки, по моей милости, ходит из уст в уста; о нем звонит уж в набат этот мерзавец! Верно, проговорилась подруга! Где ж уверенность
спасти ее вовремя от стрел молвы? Где ж благородство, польза жертвы? Одно мне осталось — броситься к
ногам великого князя, признаться ему во всем и молить его быть моим спасителем и благодетелем. Скорее и сейчас же. Он намекал мне так благосклонно о невесте, он будет моим сватом».
Таков он был во всех случаях жизни: ныне, из тщеславия, готов играть своею жизнью на концах копьев, пуститься в новый крестовый поход, завтра не дотронется до булавки, не замарает
ноги, чтобы
спасти погибающего; ныне, у
ног врага, которого вчера бил, целует у него руку, завтра готов повторить с ним римскую сцену, если б она опять представилась; ныне сажает вас на первое место за своей трапезой, осыпает вас всеми почетными именами, вытаскивая их из словаря приличия и уважения; завтра, по первому намеку прохожего цыгана, без всяких исследований, оборотится к вам спиной, заставит вас ждать у ворот своего замка, если вы имеете в нем нужду, и встретит вас с своей баронской высоты словами: «Здорово, любезный мой!» Такие характеры нередки.
Духовник шел с дарами на лестницу; вслед за ним входил Антонио Фиоравенти; навстречу шел хозяин дома, бледный, дрожащий, с растрепанной головой, с запекшимися губами. Был полдень; солнце ярко освещало лестницу, все предметы резко означались. Первым делом барона, гордого, спесивого, родственника королевского, было броситься к
ногам итальянца и молить его о спасении супруги. Золото, поместья, почести, все сулил он ему, лишь бы
спасти ту, которая была для него дороже самой жизни.
Но Каракача не слушал, бесился, топал
ногами, хватал себя за голову, отчего перевязки на ней сползли и показалась кровь; судороги начали его корчить. Отец испугался. «Лекарь колдун, вогнал опять хворость в сына, чтобы отмстить за невесту», — подумал Даньяр и пал в
ноги Антону, умоляя его
спасти Каракаченьку и клянясь, что они за невестой не погонятся.
Там есть у меня друзья, родные… а здесь ровно никого… и несмотря на это, мне кажется… да, я отдал бы жизнь мою, чтоб
спасти эту скучную, несносную Москву, в которой
нога моя никогда не будет.
Как всегда, Яков ушёл от неё успокоенный, а через семь дней, рано утром табельщик Елагин, маленький, рябой, с кривым носом, сообщил, что на рассвете, когда ткачи ловили бреднем рыбу, ткач Мордвинов, пытаясь
спасти тонувшего охотника Носкова, тоже едва не утоп и лёг в больницу. Слушая гнусавый доклад, Яков сидел, вытянув
ноги для того, чтоб глубже спрятать руки в карманы, руки у него дрожали.
— Конечно, могу, какой там слаб! Я тут еще вина хлебнул, да и наелся досыта; сто верст, кажись, отмахаю без отдыха, лишь бы
спасти княжну, — торопливо заговорил Яков Потапович, вскочил на
ноги и быстро вышел из шалаша.
— Чада моя!
Спасите меня! — начал он просить нас умоляющим голосом, и мы признали за необходимое связать ему руки и
ноги и, так отнеся его в пустую школу, там запереть его. Трепеща всем телом и со слезами, он согласился и был заключен в школе, коей дверь снаружи заперли крепко.
— Ты бога не обижай… Чего тебе надо?.. Ничего не надо… Кусочек хлебца разве. А бога обижать грех. Это от беса. Беси — они всяко
ногу подставляют. Знаю я их. Обижены они, беси-то. Злые. Обижены, оттого и злы. Вот и не надо обижаться, а то уподобишься бесу. Тебя обидят, а ты им скажи:
спаси вас Христос! И уйди прочь. Ну их! Тленность они все. Главное-то — твоё. Душу-то не отнимут. Спрячь её, и не отнимут.
Если вы идете по грязному переулку с своим приятелем, не смотря себе под
ноги, и вдруг приятель предупреждает вас: «Берегитесь, здесь лужа»; если вы спасаетесь его предостережением от неприятного погружения в грязь и потом целую неделю — куда ни придете — слышите восторженные рассказы вашего приятеля о том, как он
спас вас от потопления, — то, конечно, вам забавен пафос приятеля и умиление его слушателей; но все же чувство благодарности удерживает вас от саркастических выходок против восторженного спасителя вашего, и вы ограничиваетесь легким смехом, которого не можете удержать, а потом стараетесь (если есть возможность) серьезно уговорить приятеля — не компрометировать себя излишнею восторженностью…
Сом же представлял из себя огромного черного пса на длинных
ногах и с хвостом, жестким, как палка. За обедом и за чаем он обыкновенно ходил молча под столом и стучал хвостом по сапогам и по ножкам стола. Это был добрый, глупый пес, но Никитин терпеть его не мог за то, что он имел привычку класть свою морду на колени обедающим и пачкать слюною брюки. Никитин не раз пробовал бить его по большому лбу колодкой ножа, щелкал по носу, бранился, жаловался, но ничто не
спасало его брюк от пятен.
— А еще воин! — начал опять Сувенир. — В двенадцатом году отечество
спасал, храбрость свою показывал! То-то вот и есть: с мерзлых мародеров портки стащить — это наше дело; а как девка на нас
ногой притопнет, у нас у самих душа в портки…
На другой день утром Тит, Настасья и двое лакеев валялись в
ногах у Марьи Валериановны, утирая слезы и умоляя ее
спасти их. Столыгин велел им или привести барыню с сыном, или готовиться в смирительный дом и потом на поселение. Седой и толстый Тит ревел, как ребенок, приговаривая...
— Нет, ничего не надо.
Спаси тебя бог, Пашенька. Я пойду. Если жалеешь, не говори никому, что видела меня. Богом живым заклинаю тебя: не говори никому. Спасибо тебе. Я бы поклонился тебе в
ноги, да знаю, что это смутит тебя. Спасибо, прости Христа ради.
— Господи,
спаси, помилуй, — бормотала знахарка, стягивая штаны с толстых
ног покойника.
Да, да, вот тот испанец молодой,
Который
спас намедни Моисея!
Родитель твой хотел вознаградить
Его звенящим кошельком — но он
Его
ногами истоптал, сказав:
«Собака! жизнь твоя сего не стоит!
Я не наемник твой». Прости ему всевышний
Подобные хулы за то,
Что
спас он одного из гибнущих сынов
Израиля!..