Неточные совпадения
Перескажу простые речи
Отца иль дяди-старика,
Детей условленные встречи
У старых лип, у ручейка;
Несчастной ревности мученья,
Разлуку,
слезы примиренья,
Поссорю вновь, и наконец
Я поведу их под венец…
Я вспомню речи неги страстной,
Слова тоскующей любви,
Которые в минувши дни
У ног любовницы прекрасной
Мне приходили на язык,
От коих я теперь отвык.
И там же надписью печальной
Отца и матери, в
слезах,
Почтил он прах патриархальный…
Увы! на жизненных браздах
Мгновенной жатвой поколенья,
По тайной воле провиденья,
Восходят, зреют и падут;
Другие им вослед идут…
Так наше ветреное племя
Растет, волнуется, кипит
И к гробу прадедов теснит.
Придет, придет и наше время,
И наши внуки в добрый час
Из мира вытеснят и нас!
— Ну, вот и ты! — начала она, запинаясь от радости. — Не сердись на меня, Родя, что я тебя так глупо встречаю, со
слезами: это я смеюсь, а не плачу. Ты думаешь, я плачу? Нет, это я радуюсь, а уж у меня глупая привычка такая:
слезы текут. Это у меня со смерти твоего
отца, от всего плачу. Садись, голубчик, устал, должно быть, вижу. Ах, как ты испачкался.
Сыновья его только что
слезли с коней. Это были два дюжие молодца, еще смотревшие исподлобья, как недавно выпущенные семинаристы. Крепкие, здоровые лица их были покрыты первым пухом волос, которого еще не касалась бритва. Они были очень смущены таким приемом
отца и стояли неподвижно, потупив глаза в землю.
Молодые козаки ехали смутно и удерживали
слезы, боясь
отца, который, с своей стороны, был тоже несколько смущен, хотя старался этого не показывать.
Мать в
слезы, а
отец ничего, еще смеется.
Нечего делать,
отец и мать посадили баловника Илюшу за книгу. Это стоило
слез, воплей, капризов. Наконец отвезли.
— А контракт-то, контракт-то каков заключили? — хвастался Тарантьев. — Мастер ты, брат, строчить бумаги, Иван Матвеевич, ей-богу, мастер! Вспомнишь покойника
отца! И я был горазд, да отвык, видит Бог, отвык! Присяду:
слеза так и бьет из глаз. Не читал, так и подмахнул! А там и огороды, и конюшни, и амбары.
Не радостными
слезами благодарения всевышнему
отцу они орошаемы, но смрадными извержениями скотского тела.
Отцы наши зрели губителей сих; со
слезами, может быть, сердечными, сожимающих узы и отягчающих оковы наиполезнейших в обществе сочленов.
Отец стоял у изголовья гроба, был бледен, как платок, и с заметным трудом удерживал
слезы.
Когда я услыхал этот голос, увидал ее дрожащие губы и глаза, полные
слез, я забыл про все и мне так стало грустно, больно и страшно, что хотелось бы лучше убежать, чем прощаться с нею. Я понял в эту минуту, что, обнимая
отца, она уже прощалась с нами.
Она чувствовала, что
слезы выступают ей на глаза. «Разве я могу не любить его? — говорила она себе, вникая в его испуганный и вместе обрадованный взгляд. — И неужели он будет заодно с
отцом, чтобы казнить меня? Неужели не пожалеет меня?»
Слезы уже текли по ее лицу, и, чтобы скрыть их, она порывисто встала и почти выбежала на террасу.
Графиня Лидия Ивановна пошла на половину Сережи и там, обливая
слезами щеки испуганного мальчика, сказала ему, что
отец его святой и что мать его умерла.
— Ах вы,
отцы наши, милостивцы вы наши, — заговорил он нараспев и с таким умилением на лице, что вот-вот, казалось,
слезы брызнут, — насилу-то изволили пожаловать!.. Ручку, батюшка, ручку, — прибавил он, уже загодя протягивая губы.
Один короткий, быстротечный месяц!
И башмаков еще не износила,
В которых шла, в
слезах,
За бедным прахом моего
отца!
О небо! Зверь без разума, без слова
Грустил бы долее…
Отец Клима словообильно утешал доктора, а он, подняв черный и мохнатый кулак на уровень уха, потрясал им и говорил, обливаясь пьяными
слезами...
Жарким летним вечером Клим застал
отца и брата в саду, в беседке;
отец, посмеиваясь необычным, икающим смехом, сидел рядом с Дмитрием, крепко прижав его к себе; лицо Дмитрия было заплакано; он тотчас вскочил и ушел, а
отец, смахивая платком капельки
слез с брюк своих, сказал Климу...
Лидия посмотрела на них и тихо пошла к двери. Климу показалось, что она обижена смехом
отца, а Варавка охал, отирая
слезы...
Правый глаз
отца, неподвижно застывший, смотрел вверх, в угол, на бронзовую статуэтку Меркурия, стоявшего на одной ноге, левый улыбался, дрожало веко, смахивая
слезы на мокрую, давно не бритую щеку; Самгин-отец говорил горлом...
Но едва успел он выехать со двора, как
отец ее вошел и напрямик велел ей быть готовой на завтрашний день. Марья Кириловна, уже взволнованная объяснением князя Верейского, залилась
слезами и бросилась к ногам
отца.
— Чего же ты снова? — тихо улыбнулся старец. — Пусть мирские
слезами провожают своих покойников, а мы здесь отходящему
отцу радуемся. Радуемся и молим о нем. Оставь же меня. Молиться надо. Ступай и поспеши. Около братьев будь. Да не около одного, а около обоих.
— По-моему, господа, по-моему, вот как было, — тихо заговорил он, —
слезы ли чьи, мать ли моя умолила Бога, дух ли светлый облобызал меня в то мгновение — не знаю, но черт был побежден. Я бросился от окна и побежал к забору…
Отец испугался и в первый раз тут меня рассмотрел, вскрикнул и отскочил от окна — я это очень помню. А я через сад к забору… вот тут-то и настиг меня Григорий, когда уже я сидел на заборе…
Но доколе же это продолжится, и как вам это не стыдно!» — «Ah mon père, [Ах, мой
отец (фр.).] — отвечает грешница, вся в покаянных
слезах.
— А пожалуй что и так, — произнес
отец Паисий вдумчиво, — пожалуй, и плачь, Христос тебе эти
слезы послал.
Верите ли, он, больной, в
слезах, три раза при мне уж повторял
отцу: «Это оттого я болен, папа, что я Жучку тогда убил, это меня Бог наказал», — не собьешь его с этой мысли!
— А и убирайся откуда приехал! Велю тебя сейчас прогнать, и прогонят! — крикнула в исступлении Грушенька. — Дура, дура была я, что пять лет себя мучила! Да и не за него себя мучила вовсе, я со злобы себя мучила! Да и не он это вовсе! Разве он был такой? Это
отец его какой-то! Это где ты парик-то себе заказал? Тот был сокол, а это селезень. Тот смеялся и мне песни пел… А я-то, я-то пять лет
слезами заливалась, проклятая я дура, низкая я, бесстыжая!
Отец же, бывший когда-то приживальщик, а потому человек чуткий и тонкий на обиду, сначала недоверчиво и угрюмо его встретивший («много, дескать, молчит и много про себя рассуждает»), скоро кончил, однако же, тем, что стал его ужасно часто обнимать и целовать, не далее как через две какие-нибудь недели, правда с пьяными
слезами, в хмельной чувствительности, но видно, что полюбив его искренно и глубоко и так, как никогда, конечно, не удавалось такому, как он, никого любить…
Буди имя Господне благословенно отныне и до века!»
Отцы и учители, пощадите теперешние
слезы мои — ибо все младенчество мое как бы вновь восстает предо мною, и дышу теперь, как дышал тогда детскою восьмилетнею грудкой моею, и чувствую, как тогда, удивление, и смятение, и радость.
Отец тяжело перевел дух. Я съежился еще более, горькие
слезы жгли мои щеки. Я ждал.
Отец засмеялся, подошел к матери и стал ее бить нарочно, а сам приговаривал: «Не бей Федьку, не бей Федьку!» Мать нарочно будто заплакала,
отец засмеялся и говорит: «Вот вы с Федькой какие на
слезы слабые, сейчас и плакать».
Я помнил
слезу, дрожавшую на старых веках, когда я отправлялся в Пермь… и вдруг мой
отец берет инициативу и предлагает мне ехать!
Одним утром является ко мне дьячок, молодой долговязый малый, по-женски зачесанный, с своей молодой женой, покрытой веснушками; оба они были в сильном волнении, оба говорили вместе, оба прослезились и отерли
слезы в одно время. Дьячок каким-то сплюснутым дискантом, супруга его, страшно картавя, рассказывали в обгонки, что на днях у них украли часы и шкатулку, в которой было рублей пятьдесят денег, что жена дьячка нашла «воя» и что этот «вой» не кто иной, как честнейший богомолец наш и во Христе
отец Иоанн.
В нужде, в работе, лишенные теплой одежды, а иногда насущного хлеба, они умели выходить, вскормить целую семью львенков;
отец передал им неукротимый и гордый дух свой, веру в себя, тайну великих несчастий, он воспитал их примером, мать — самоотвержением и горькими
слезами.
Мать, полуголая, в красной юбке, стоит на коленях, зачесывая длинные мягкие волосы
отца со лба на затылок черной гребенкой, которой я любил перепиливать корки арбузов; мать непрерывно говорит что-то густым, хрипящим голосом, ее серые глаза опухли и словно тают, стекая крупными каплями
слез.
— Ну, что уж ты растосковался так? Господь знает, что делает. У многих ли дети лучше наших-то? Везде,
отец, одно и то же, — споры, да распри, да томаша. Все отцы-матери грехи свои
слезами омывают, не ты один…
— Скулы-те
отцовы…
Слезайте в лодку!
Я уже давно стою в комнате, но она ни разу не взглянула на меня, — причесывает
отца и всё рычит, захлебываясь
слезами.
Всё это было удивительно: я плакал редко и только от обиды, не от боли;
отец всегда смеялся над моими
слезами, а мать кричала...
Радость, и
слезы, и горе — все это перемешалось в одно чувство, которое придавало Надежде Васильевне неизъяснимую прелесть в глазах
отца.
— Ведь Надежда-то Васильевна была у меня, — рассказывала Павла Ивановна, вытирая
слезы. — Как же, не забыла старухи… Как тогда услыхала о моей-то Кате, так сейчас ко мне пришла. Из себя-то постарше выглядит, а такая красивая девушка… ну, по-вашему, дама. Я еще полюбовалась ею и даже сказала, а она как покраснеет вся. Об отце-то тоскует, говорит… Спрашивает, как и что у них в дому… Ну, я все и рассказала. Про тебя тоже спрашивала, как живешь, да я ничего не сказала: сама не знаю.
— Папа, милый… прости меня! — вскрикнула она, кидаясь на колени перед
отцом. Она не испугалась его гнева, но эти
слезы отняли у нее последний остаток энергии, и она с детской покорностью припала своей русой головой к отцовской руке. — Папа, папа… Ведь я тебя вижу, может быть, в последний раз! Голубчик, папа, милый папа…
Вот и передняя, потом большая комната с какими-то столами посредине, а вот и сама Надя, вся в черном, бледная, со строгим взглядом… Она узнала
отца и с радостным криком повисла у него на шее. Наступила долгая пауза, мучительно счастливая для всех действующих лиц, Нагибин потихоньку плакал в холодных сенях, творя про себя молитву и торопливо вытирая бумажным платком катившиеся по лицу
слезы.
Вера Лебедева, впрочем, ограничилась одними
слезами наедине, да еще тем, что больше сидела у себя дома и меньше заглядывала к князю, чем прежде, Коля в это время хоронил своего
отца; старик умер от второго удара, дней восемь спустя после первого.
Были два дня, когда уверенность доктора пошатнулась, но кризис миновал благополучно, и девушка начала быстро поправляться.
Отец радовался, как ребенок, и со
слезами на глазах целовал доктора. Устенька тоже смотрела на него благодарными глазами. Одним словом, Кочетов чувствовал себя в классной больше дома, чем в собственном кабинете, и его охватывала какая-то еще не испытанная теплота. Теперь Устенька казалась почти родной, и он смотрел на нее с чувством собственности, как на отвоеванную у болезни жертву.
— Если бы вы только могли видеть, Болеслав Брониславич! — говорила Устенька со
слезами на глазах. — Голодающие дети, голодающие матери, старики,
отцы семейств… Развивается голодный тиф.
Не прежде как отъехавши версты полторы от Луповиц,
отец Прохор стал разговаривать с Дуней. Обливаясь
слезами, рассказала она все, что случилось с нею минувшей ночью. Все рассказала, ничего не потаила от спасшего ее от гибели. Молча и внимательно слушал
отец Прохор исповедь Дуни. Когда ж она все рассказала, спросил у нее...
И Пелагея со
слезами в ноги повалилась деверю. Ребятишки, глядя на
отца с матерью, подумали, что всем так следует дядю благодарить, тоже в ноги упали перед ним.
Припадем коленами на мать сыру землю,
Пролием мы
слезы, как быстрые реки,
Воздохнем в печали к создателю света:
«Боже ты наш, Боже, Боже
отец наших,
Услыши ты, Боже, сию ти молитву,
Сию ти молитву, как блудного сына,
Приклони ты ухо к сердечному стону,
Прими ты к престолу текущие
слезы,
Пожалей, создатель, бедное созданье,
Предели нас, Боже, к избранному стаду,
Запиши, родитель, в животную книгу,
Огради нас, бедных, своею оградой,
Приди в наши души с небесной отрадой,
Всех поставь нас, Боже,
Здесь на крепком камне,
Чтоб мы были крепки во время печали...
Только что ушли Марко Данилыч с Дуней от Дорониных, воротился с почты Дмитрий Петрович. Прочитали письмо меркуловское и разочли, что ему надо быть дня через три, через четыре. Такой срок Лизавете Зиновьевне показался чересчур длинным, и навернулись у ней на глазах
слезы. Заметил это
отец и шутливо спросил...