Неточные совпадения
В возок боярский их впрягают,
Готовят завтрак повара,
Горой кибитки нагружают,
Бранятся бабы, кучера.
На кляче тощей и косматой
Сидит форейтор бородатый,
Сбежалась челядь
у воротПрощаться с барами. И вот
Уселись, и возок почтенный,
Скользя, ползет за
ворота.
«Простите, мирные места!
Прости, приют уединенный!
Увижу ль вас?..» И слез ручей
У Тани льется из очей.
У ворот одного дома
сидела старуха, и нельзя сказать, заснула ли она, умерла или просто позабылась: по крайней мере, она уже не слышала и не видела ничего и, опустив голову на грудь,
сидела недвижимо на одном и том же месте.
Несмотря, однако ж, на эту наружную угрюмость и дикость, Захар был довольно мягкого и доброго сердца. Он любил даже проводить время с ребятишками. На дворе,
у ворот, его часто видели с кучей детей. Он их мирит, дразнит, устроивает игры или просто
сидит с ними, взяв одного на одно колено, другого на другое, а сзади шею его обовьет еще какой-нибудь шалун руками или треплет его за бакенбарды.
— Ах, какая пыль! — очнувшись от восторга, заметил он. — Захар! Захар! — долго кричал он, потому что Захар
сидел с кучерами
у ворот, обращенных в переулок.
Между тем уж он переехал на дачу и дня три пускался все один по кочкам, через болото, в лес или уходил в деревню и праздно
сидел у крестьянских
ворот, глядя, как бегают ребятишки, телята, как утки полощутся в пруде.
Наскучило идти — берешь извозчика и
сидишь себе как барин, а не хочешь заплатить ему — изволь:
у каждого дома есть сквозные
ворота, и ты так шмыгнешь, что тебя никакой дьявол не сыщет.
Чувствовалось, что Безбедов искренно огорчен, а не притворяется. Через полчаса огонь погасили, двор опустел, дворник закрыл
ворота; в память о неудачном пожаре остался горький запах дыма, лужи воды, обгоревшие доски и, в углу двора, белый обшлаг рубахи Безбедова. А еще через полчаса Безбедов, вымытый, с мокрой головою и надутым, унылым лицом,
сидел у Самгина, жадно пил пиво и, поглядывая в окно на первые звезды в черном небе, бормотал...
На пороге одной из комнаток игрушечного дома он остановился с невольной улыбкой:
у стены на диване лежал Макаров, прикрытый до груди одеялом, расстегнутый
ворот рубахи обнажал его забинтованное плечо; за маленьким, круглым столиком
сидела Лидия; на столе стояло блюдо, полное яблок; косой луч солнца, проникая сквозь верхние стекла окон, освещал алые плоды, затылок Лидии и половину горбоносого лица Макарова. В комнате было душисто и очень жарко, как показалось Климу. Больной и девушка ели яблоки.
Служитель нагнулся, понатужился и, сдвинув кресло, покатил его. Самгин вышел за
ворота парка,
у ворот, как два столба, стояли полицейские в пыльных, выгоревших на солнце шинелях. По улице деревянного городка бежал ветер, взметая пыль, встряхивая деревья; под забором
сидели и лежали солдаты, человек десять, на тумбе
сидел унтер-офицер, держа в зубах карандаш, и смотрел в небо, там летала стая белых голубей.
Вход в переулок, куда вчера не пустили Самгина, был загроможден телегой без колес, ящиками, матрацем, газетным киоском и полотнищем
ворот. Перед этим сооружением на бочке из-под цемента
сидел рыжебородый человек, с папиросой в зубах; между колен
у него торчало ружье, и одет он был так, точно собрался на охоту. За баррикадой возились трое людей: один прикреплял проволокой к телеге толстую доску, двое таскали со двора кирпичи. Все это вызвало
у Самгина впечатление озорной обывательской забавы.
Невыспавшиеся девицы стояли рядом, взапуски позевывая и вздрагивая от свежести утра. Розоватый парок поднимался с реки, и сквозь него, на светлой воде, Клим видел знакомые лица девушек неразличимо похожими; Макаров, в белой рубашке с расстегнутым
воротом, с обнаженной шеей и встрепанными волосами,
сидел на песке
у ног девиц, напоминая надоевшую репродукцию с портрета мальчика-итальянца, премию к «Ниве». Самгин впервые заметил, что широкогрудая фигура Макарова так же клинообразна, как фигура бродяги Инокова.
В углу под навесом,
у самых
ворот,
сидели двое или трое молодых людей, должно быть сотрудники, один за особым пюпитром, по-видимому главный, и писали.
У ворот по обеим сторонам, на пьедесталах,
сидели коралловые животные, вроде сфинксов.
На скамейке
у ворот сидел и прохлаждался вечерним воздухом лакей Смердяков, и Иван Федорович с первого взгляда на него понял, что и в душе его
сидел лакей Смердяков и что именно этого-то человека и не может вынести его душа.
Проходя по двору, Алеша встретил брата Ивана на скамье
у ворот: тот
сидел и вписывал что-то в свою записную книжку карандашом. Алеша передал Ивану, что старик проснулся и в памяти, а его отпустил ночевать в монастырь.
Другой
сидит по целым часам
у ворот, в картузе, и в мирном бездействии смотрит на канаву с крапивой и на забор на противоположной стороне. Давно уж мнет носовой платок в руках — и все не решается высморкаться: лень.
На коне верхом
сидел человек с бутылкой водки. Он орал песни.
У ворот кипятился пристав в шикарном мундире с гвардейским, расшитым серебром воротником. Он орал и грозил кулаком вверх.
Мы вышли из
ворот и разошлись. Огарев пошел к Маццини, я — к Ротшильду.
У Ротшильда в конторе еще не было никого. Я взошел в таверну св. Павла, и там не было никого… Я спросил себе ромстек и,
сидя совершенно один, перебирал подробности этого «сновидения в весеннюю ночь»…
— Да, — примолвила Аграфена Петровна. — Вот хоть и меня, к примеру, взять. По десятому годочку осталась я после батюшки с матушкой. Оба в один день от холеры в больнице померли, и осталась я в незнакомом городу одна-одинешенька.
Сижу да плачу
у больничных
ворот. Подходит тятенька Патап Максимыч. Взял меня, вспоил, вскормил, воспитал наравне с родными дочерьми и, мало того, что сохранил родительское мое именье, а выдавши замуж меня, такое же приданое пожаловал, какое и дочерям было сготовлено…
— Она
у ворот сидит, — отвечает Пахом.
Сверх того, я видел, что
у ворот конного двора стоит наша коляска с поднятым фордеком и около нее
сидит наш кучер Алемпий, пускает дым из трубки-носогрейки и разговаривает с сгорбленным стариком в синем, вылинявшем от употребления крашенинном сюртуке.
— Пустых речей говорить тебе не приходится, — отрезал тысячник. — Не со вчерашнего дня хлеб-соль водим. Знаешь мой обычай — задурят гости да вздумают супротив хозяйского хотенья со двора долой, найдется
у меня запор на
ворота… И рад бы полетел, да крылья подпешены [Подпешить — сделать птицу пешею посредством обрезки крыльев.]. Попусту разговаривать нечего:
сиди да гости, а насчет отъезда из головы выкинь.
По темной, крутой лестнице я поднялся во второй этаж и позвонил. В маленькой комнатке
сидел у стола бледный человек лет тридцати, в синей блузе с расстегнутым
воротом; его русые усы и бородка были в крови, около него на полу стоял большой глиняный таз; таз был полон алою водою, и в ней плавали черные сгустки крови. Молодая женщина, плача, колола кухонным ножом лед.
Возле часовни, в самых темных
воротах, постоянно
сидел на скамеечке семидесятилетний солдат,
у которого еще, впрочем, осталось во рту три зуба.
И жители, точно, гуляют иногда по бульвару над рекой, хотя уж и пригляделись к красотам волжских видов; вечером
сидят на завалинках
у ворот и занимаются благочестивыми разговорами; но больше проводят время
у себя дома, занимаются хозяйством, кушают, спят, — спать ложатся очень рано, так что непривычному человеку трудно и выдержать такую сонную ночь, какую они задают себе.
Брат мой Николай,
сидя у себя в канцелярии, мечтал о том, как он будет есть свои собственные щи, от которых идет такой вкусный запах по всему двору, есть на зеленой травке, спать на солнышке,
сидеть по целым часам за
воротами на лавочке и глядеть на поле и лес.
Потом я
сидел с нею
у ворот на лавочке и спрашивал, как это она не боится пьяных.
Вскоре я тоже всеми силами стремился как можно чаще видеть хромую девочку, говорить с нею или молча
сидеть рядом, на лавочке
у ворот, — с нею и молчать было приятно. Была она чистенькая, точно птица пеночка, и прекрасно рассказывала о том, как живут казаки на Дону; там она долго жила
у дяди, машиниста маслобойни, потом отец ее, слесарь, переехал в Нижний.
Так прошел еще час. Висленев все не возвращался еще; а Лариса все
сидела в том же положении, с опущенною на грудь головой, с одною рукой, упавшею на кровать, а другою окаменевшею с перстом на устах. Черные волосы ее разбегались тучей по белым плечам, нескромно открытым
воротом сорочки, одна нога ее еще оставалась в нескинутой туфле, меж тем как другая, босая и как мрамор белая, опиралась на голову разостланной
у дивана тигровой шкуры.
— Сумасшедший… Ему нужно в сумасшедшем доме
сидеть, а не лесами заведовать… Вообще не солжешь, если на
воротах своей усадьбы повесишь вывеску: «Сумасшедший дом»…
У тебя здесь настоящий Бедлам! Лесничий этот, Сычиха, Франц, помешанный на картах, влюбленный старик, экзальтированная девушка, спившийся граф… чего лучше?
Немного погодя я, держа свою лошадь за повод, стоял
у крылечка и беседовал с дочкой Урбенина, Сашей. Сам Урбенин
сидел на ступеньке и, подперев кулаками голову, всматривался в даль, которую видно было в
ворота. Он был угрюм, неохотно отвечал на мои вопросы. Я оставил его в покое и занялся Сашей.
Герасим
сидел на тумбочке
у ворот и тыкал лопатой в землю…
В субботу под вечер
сидели на скамеечке
у ворот три рабочих-вальцовщика, покуривали папиросы «Басма» и беседовали.
У ворот на лавочке
сидел дворник в красной кумачной рубахе, синих штанах и босой. Как всегда, он
сидел неподвижно, его широкая спина и затылок точно примёрзли к забору, руки он сунул за пояс, рябое скучное лицо застыло, дышал он медленно и глубоко, точно вино пил. Полузакрытые глаза его казались пьяными, и смотрели они неотрывно.
На Стрелецкой жили и встречались первые люди города: Сухобаевы, Толоконниковы, братья Хряповы, Маклаковы, первые бойцы и гуляки Шихана; высокий, кудрявый дед Базунов, — они осматривали молодого Кожемякина недружелюбно, едва отвечая на его поклоны. И ходили по узким улицам ещё вальяжнее, чем все остальные горожане, говорили громко, властно, а по праздникам,
сидя в палисадниках или
у ворот на лавочках, перекидывались речами через улицу.
Однажды, тёмным вечером, Кожемякин вышел на двор и в сырой тишине услыхал странный звук, подобный рыданиям женщины, когда она уже устала от рыданий. В то же время звук этот напоминал заунывные песни Шакира, — которые он всегда напевал за работой, а по праздникам
сидя на лавке
у ворот.
Старый красавец Базунов,
сидя на лавке
у ворот, плавною искусною речью говорит о новых временах...
Он
сидел на скамейке
у ворот одного из домов и с кем-то переговаривался через дорогу.
Почти
у всяких
ворот кучера
сидят, толстые, как мясники какие, только и дела что собак гладят да играют с ними; а собаки-то, маменька, как львы.
— Гли-ка, гли, Яша! — крикнул Мыльников, выглядывая из-за его спины. —
У моих-то
ворот кто
сидит?
У ворот избы Тараса действительно
сидел Кишкин, а рядом с ним Окся. Старик что-то расшутился и довольно галантно подталкивал свою даму локтем в бок. Окся сначала ухмылялась, показывая два ряда белых зубов, а потом, когда Кишкин попал локтем в непоказанное место, с быстротой обезьяны наотмашь ударила его кулаком в живот. Старик громко вскрикнул от этой любезности, схватившись за живот обеими руками, а развеселившаяся Окся треснула его еще раз по затылку и убежала.
Заплатить было нечем. Назавтра пришли милиционеры и увели Мириманова. Любовь Алексеевна проводила его до
ворот Особого отдела. Дальше ее не пустили. Но она видела решетчатые отдушины подвалов, где
сидели заключенные, в отдушины несло сырым и спертым холодом. А толпившиеся
у ворот родственники сообщили ей, что заключенные спят на голом цементном полу.
У ворот дома Зуевой он принужден был остановиться, так как со двора выехала карета, одно из стекол которой было спущено, и из нее глядела восхитительная брюнетка, с лучистыми голубыми глазами, рядом же с ней
сидела почтенная дама.
Кирша, поговорив еще несколько времени с хозяином и гостьми, встал потихоньку из-за стола; он тотчас заметил, что хотя караул был снят от
ворот, но зато
у самых дверей
сидел широкоплечий крестьянин, мимо которого прокрасться было невозможно. Запорожец отыскал свою саблю, прицепил ее к поясу, надел через плечо нагайку, спрятал за пазуху кинжал и, подойдя опять к столу, сел по-прежнему между приказчиком и дьяком. Помолчав несколько времени, он спросил первого: весело ли ему будет называться дедушкою?
Однажды в полдень воскресенья Яков Маякин пил чай
у себя в саду. Расстегнув
ворот рубахи и обмотав шею полотенцем, он
сидел на скамье под навесом зелени вишен, размахивал руками в воздухе, отирая пот с лица, и немолчно рассыпал в воздухе быструю речь.
Третьего июля, в шесть часов утра, в Новодевичьем монастыре ударили три раза с протяжною расстановкою в большой колокол. Таинственный нищий
сидел на лавке
у ворот монастырских; он вздрогнул, привстал и судорожным движением три раза перекрестился, возведя к небу полные слез глаза.
У высоких решетчатых железных
ворот завода бессменно, день и ночь,
сидит сторож, обыскивая каждого выходящего изнутри и спрашивая каждого входящего, «зачем» и «к кому» он идет?
Измученный, голодный, оскорбленный, Иванов скорее упал, чем сел на занесенную снегом лавочку
у ворот. В голове шумело, ноги коченели, руки не попадали в рукава… Он
сидел. Глаза невольно начали слипаться… Иванов сознавал, что ему надо идти, но не в силах был подняться… Он понемногу замирал…
Елизавета Алексеевна бросилась вниз по лестнице к дежурному дворнику. Дворник, кутаясь в тулуп,
сидел на скамейке
у ворот. Он равнодушно ответил...
Бывало, шутливый такой, грохочет с утра до вечера, с ребятишками возится или выйдет за
ворота скворцом позабавиться: «Эх, самец-то
у меня хорош, скажет, вот разве самка бы не опростоволосилась: не
сидит, шут ее знает, на яйцах!