Неточные совпадения
Быть может, он для блага
мираИль хоть для славы был рожден;
Его умолкнувшая лира
Гремучий, непрерывный звон
В веках поднять могла. Поэта,
Быть может, на ступенях света
Ждала высокая ступень.
Его страдальческая тень,
Быть может, унесла с собою
Святую тайну, и для нас
Погиб животворящий глас,
И за могильною чертою
К ней не домчится гимн времен,
Благословение племен.
Если к правде
святойМир дорогу найти не сумеет — хо, — хо!
— Он — из тех, которые думают, что
миром правит только голод, что над нами властвует лишь закон борьбы за кусок хлеба и нет места любви. Материалистам непонятна красота бескорыстного подвига, им смешно
святое безумство Дон-Кихота, смешна Прометеева дерзость, украшающая
мир.
— Гляди:
святые буквы в книге налились кровью. Еще никогда в
мире не бывало такого грешника!
У нас в Москве, в допетровскую старину, такие же почти драматические представления, из Ветхого Завета особенно, тоже совершались по временам; но, кроме драматических представлений, по всему
миру ходило тогда много повестей и «стихов», в которых действовали по надобности
святые, ангелы и вся сила небесная.
— Слушай, легкомысленная старуха, — начал, вставая с дивана, Красоткин, — можешь ты мне поклясться всем, что есть
святого в этом
мире, и сверх того чем-нибудь еще, что будешь наблюдать за пузырями в мое отсутствие неустанно? Я ухожу со двора.
В
святом Евангелии слова «не от
мира сего» не в том смысле употреблены.
— Помни, юный, неустанно, — так прямо и безо всякого предисловия начал отец Паисий, — что мирская наука, соединившись в великую силу, разобрала, в последний век особенно, все, что завещано в книгах
святых нам небесного, и после жестокого анализа у ученых
мира сего не осталось изо всей прежней святыни решительно ничего.
Глядя на эти задумчивые, сосредоточенные и горячие взгляды, на это, как будто уснувшее, под непроницаемым покровом волос, суровое, неподвижное лицо, особенно когда он, с палитрой пред мольбертом, в своей темной артистической келье, вонзит дикий и острый, как гвоздь, взгляд в лик изображаемого им
святого, не подумаешь, что это вольный, как птица, художник
мира, ищущий светлых сторон жизни, а примешь его самого за мученика, за монаха искусства, возненавидевшего радости и понявшего только скорби.
И то, что мы в
мире дальнем познаем как стремление каждого земного существа к своей идее, как эрос творчества, муку и тревогу всей жизни, то в
мире умопостигаемом, «в небе», есть предвечно завершенный блаженный акт, эротическое взаимопроникновение формы и материи, идеи и тела, духовная,
святая телесность.
Поэтому, хотя и можно, а для большинства (т. е. немонахов) и должно принимать участие в делах
мира сего, однако без страсти, без энтузиазма, лучше всего во имя «
святого послушания».
Обязанность соединять мужчин и женщин не доверяется никакой другой небесной главе, Сам
Святой Благословенный делает это, ибо Он один умеет делать это надлежащим образом» — Zohar, I, 85b (I. de Pauly, I, 493) — «Равви Авва говорит: счастлива судьба праведных, души которых окружают
святого Царя прежде своего схождения в этот низший
мир.
Святые видят
мир иначе, чем мы, он существует для них в софийной красе, светоносной преображенности.
Ибо мы знаем по преданию, что в тот момент, когда
Святой Благословенный посылает души в этот низший
мир, они все распределены попарно, состоят из мужского и женского.
«Заметьте, что все души в этом
мире, составляющие плоть дел
Святого Благословенного, до своего схождения на землю образуют единство, причем все эти души составляют часть одной и той же тайны.
Благодать св. Духа показует
святую чувственность, творит
святую плоть, «добро зело»
мира.
«Когда Бог хотел сотворить человека, Закон сказал Ему: «если Ты сотворишь человека и он кончит грехопадением, как найдет он силу переносить кару, которую Ты ему назначишь?»
Святой, да будет Он благословен, отвечает ему: «Я создал покаяние раньше создания
мира».
В момент создания человека,
Святой, да будет Он благословен, говорит
миру: «
Мир,
мир! знай, что ты, как и управляющие тобою законы, существуете только силой Закона: поэтому Я сотворил человека и водворил его у тебя, дабы он посвящал себя изучению Закона.
А его сентиментальная quasi — христианская разновидность — «панхристизм», как вид некоего религиозного натурализма, есть ложь и «прелесть», и это несмотря на то, что
святому, победившему «
мир» и восстановившему в себе софийное целомудрие,
мир и теперь является христософиен.
Откровение
мира в Красоте есть тот «
святой Иерусалим, который нисходит с неба от Бога» и «имеет славу Божию» (Откров.
Соломонов храм — построенная Библия, так, как храм
святого Петра — построенный выход из католицизма, начало светского
мира, начало расстрижения рода человеческого.
Реальная истина должна находиться под влиянием событий, отражать их, оставаясь верною себе, иначе она не была бы живой истиной, а истиной вечной, успокоившейся от треволнений
мира сего — в мертвой тишине
святого застоя.
О, русским дороги эти старые чужие кам-ни, эти чудеса старого Божьего
мира, эти осколки
святых чудес; и даже это нам дороже, чем им самим…
— Жили мы, жили с тобой, подружились, съединились душами, — со страстным увлеченьем, тоскливым голосом продолжала речи свои Варенька. — И вдруг ничего как не бывало!.. Станем мы по тебе тосковать, будем сокрушаться, а ты?.. Забудешь и нас, и
святую сионскую горницу… Все забудешь… Опять погрязнешь в суете, погрузишься в
мир страстей и утех… И, горючьми слезами обливаючись, будем мы поминать тебя.
Незримо для людей ведя суровую жизнь строгой постницы, о доме и всем
мире теплая молитвенница, Дарья Сергевна похудела, побледнела, но всегда прекрасно было крытое скорбью и любовью лицо ее,
святым чувством добра и любви сияли живые, выразительные очи ее.
— Углубись в себя, Дунюшка, помни, какое время для души твоей наступает, — говорила ей перед уходом Марья Ивановна. — Отложи обо всем попечение, только о Боге да о своей душе размышляй… Близишься к светозарному источнику благодати
святого духа — вся земля, весь
мир да будет скверной в глазах твоих и всех твоих помышленьях. Без сожаленья оставь житейские мысли, забудь все, что было, — новая жизнь для тебя наступает… Всем пренебрегай, все презирай, возненавидь все мирское. Помни — оно от врага… Молись!!.
Ехал он с подошвы Арарата, с верховьев Евфрата, из тех мест, где при начале
мира был насажден Богом земной рай и где, по верованьям людей Божьих, он вновь откроется для блаженного пребывания святых-праведных, для вечного служения их Богу и агнцу.
Тогда они ворчат на весь
мир, говорят, что их не поняли, что их время было временем
святых идеалов.
Там-де учат бритоусы да еще по гражданской грамоте, а гражданская грамота,
святыми отцами не благословенная, пошла в
мир от антихриста.
В этих местностях до расхищения казенных лесов, бывшего в пятидесятых годах, жило немало пустынников.], и только в молитвах и посте подвизался, что сподобился общения со невидимыми грешному
миру святыми отцами Нестиарской обители [Озеро Нестиар на левой стороне Керженца среди глухого леса.].
— Что ж? — ответил он. — Добрая жизнь, богоугодная!.. Благой извол о Господе оставить
мир и пребывать в пустыне. Все
святые похваляют житие пустынное… Только не всяк может подъять такую жизнь.
Святые аскеты должны были бросить вызов естественному порядку природы, должны были совершить свой индивидуальный опыт победы над источником зла, опыт активного, а не пассивного страдания, чтоб история
мира могла продолжиться и завершиться.
Страдание христианских
святых было активно, а не пассивно: они бросали вызов законам природы, они побеждали самые сильные страдания
мира, так как находили источник высшего бытия, перед которым всякое страдание ничтожно.
Богочеловек явился в
мир; мистический акт искупления совершился, но богочеловеческий путь истории еще не был найден, все еще оставалось обширное поле для подмены божеского человеческим, для соблазнов князя этого
мира, который всегда охотно подсказывает, как лучше устроить
мир, когда Дух
Святой не вдохновляет еще человечества.
Дело Божье в
мире осуществляется не только
святыми, но и гениями.
Почему великая,
святая идея теократии, Града Божьего, стала ненавистной новому человечеству, почему оно отказалось от томления по небу, почему ничего не вышло с грандиозным опытом охристианить
мир без остатка?
В
святых происходило индивидуальное обожение человеческой природы; это обожение должно начаться в истории, чтобы привести
мир к обществу
святых — благому результату мировой истории.
«Я думаю, — говорит мисс Кобб, — что великий устроитель всего сущего есть справедливый,
святой, милосердный бог; и совершенно немыслимо, чтоб такой бог мог создать свой
мир таким образом, чтоб человек был принужден искать средств против своих болезней путем причинения мук низшим животным.
О, русским дороги эти старые чужие камни, эти чудеса старого Божьего
мира, эти осколки
святых чудес; и даже это нам дороже, чем им самим!
Господа! Если к правде
святойМир дорогу найти не умеет, —
Честь безумцу, который навеет
Человечеству сон золотой!
Ему как-то нравилось играть роль страдальца. Он был тих, важен, туманен, как человек, выдержавший, по его словам, удар судьбы, — говорил о высоких страданиях, о
святых, возвышенных чувствах, смятых и втоптанных в грязь — «и кем? — прибавлял он, — девчонкой, кокеткой и презренным развратником, мишурным львом. Неужели судьба послала меня в
мир для того, чтоб все, что было во мне высокого, принести в жертву ничтожеству?»
Мир христианский выдвинул идеал
святого, т. е. целостного преображения и просветления человека, явления новой твари, победившей ветхую природу.
По боковым стенкам божницы представлялись чисто какие-то символы: на правой из них столб, а около него якорь с пояснением: «spe et fortitudine» (надеждою и твердостью); а на левой —
святая чаша с обозначением: «redemptio mundi» (искупление
мира).
— Кто тебя ставил над ним судьею и даже исполнителем этого суда? Если Господь Бог в своей неизреченной благости допускает на земле зло и его носителей, то, значит, это входит в высшие цели Провидения, бдящего над
миром, и не человеку — этой ничтожной песчинке среди необъятного мироздания — противиться этой воле
святого Промысла и самовольно решать участь своего брата — человека, самоуправно осуждать его, не будучи даже уверенным, что суд этот не преступление самого совершенного ближним преступления.
Это обстоятельство привлекало его к ней с еще большею силою, но вместе с тем сделало его крайне сдержанным и осторожным: он как бы стал бояться не только словами, но даже взглядом святотатственно проникнуть в
святая святых этой непорочной чистой девушки, казавшейся ему не от
мира сего.
И вот я спрашиваю: для судьбы России, для судьбы
мира, для целей Промысла Божьего лучше ли было бы, если бы в России в начале XIX века жили не великий
святой Серафим и великий гений Пушкин, а два Серафима, два
святых —
святой Серафим в губернии Тамбовской и
святой Александр в губернии Псковской?
Вопрос о положительном, творческом призвании человека в
мире даже никогда не поднимался
святыми отцами и учителями церкви.
Если не считать
святых и мистиков в монастырях, старцев и подвижников, то быт монашеский отлично приспособлен к «
миру» и «мирскому», в нем нет трагической жертвенности.
Религиозным преступлением перед Богом и
миром было бы, если бы Пушкин, в бессильных потугах стать
святым, перестал творить, не писал бы стихов.
Святые отцы [Св. Макарий Египетский говорит: «Как при возделывании виноградника все попечение прилагается для того, чтобы насладиться плодами; а как скоро не оказывается плодов любви,
мира, радости, смирения и прочих исчисленных Апостолом добродетелей, то напрасен подвиг девства, и труд молитвы, псалмопения, поста, бдения оказывается ни к чему не служащим; потому что душевные и телесные сии труды должны быть совершаемы в надежде духовных плодов.