Неточные совпадения
В дальнем углу
залы, почти спрятавшись за отворенной дверью буфета, стояла на коленях сгорбленная седая старушка. Соединив руки и подняв глаза к небу, она не плакала, но молилась. Душа ее стремилась к богу, она просила его соединить ее с тою, кого она любила больше всего на
свете, и твердо надеялась, что это будет скоро.
Старый, запущенный палаццо с высокими лепными плафонами и фресками на стенах, с мозаичными полами, с тяжелыми желтыми штофными гардинами на высоких окнах, вазами на консолях и каминах, с резными дверями и с мрачными
залами, увешанными картинами, — палаццо этот, после того как они переехали в него, самою своею внешностью поддерживал во Вронском приятное заблуждение, что он не столько русский помещик, егермейстер без службы, сколько просвещенный любитель и покровитель искусств, и сам — скромный художник, отрекшийся от
света, связей, честолюбия для любимой женщины.
Самый Британский музеум, о котором я так неблагосклонно отозвался за то, что он поглотил меня на целое утро в своих громадных сумрачных
залах, когда мне хотелось на
свет Божий, смотреть все живое, — он разве не есть огромная сокровищница, в которой не только ученый, художник, даже просто фланер, зевака, почерпнет какое-нибудь знание, уйдет с идеей обогатить память свою не одним фактом?
Зала эта, в которой ждал Митя, была огромная, угрюмая, убивавшая тоской душу комната, в два
света, с хорами, со стенами «под мрамор» и с тремя огромными хрустальными люстрами в чехлах.
Со страхом и замиранием в груди вошел Райский в прихожую и боязливо заглянул в следующую комнату: это была
зала с колоннами, в два
света, но до того с затянутыми пылью и плесенью окнами, что в ней было, вместо двух светов, двое сумерек.
Роскошный дворец со множеством комнат и всевозможных уютных уголков сверкал разноцветными лампами. Только танцевальный
зал был освещен ярким белым
светом. Собралась вся прожигающая жизнь Москва, от дворянства до купечества.
Она была великолепна, но зато все московские щеголихи в бриллиантах при новом, электрическом
свете танцевального
зала показались скверно раскрашенными куклами: они привыкли к газовым рожкам и лампам. Красавица хозяйка дома была только одна с живым цветом лица.
— Персидская ромашка! О нет, вы не шутите, это в жизни вещь великая. Не будь ее на
свете — не был бы я таким, каким вы меня видите, а мой патрон не состоял бы в членах Общества драматических писателей и не получал бы тысячи авторского гонорара, а «Собачий
зал»… Вы знаете, что такое «Собачий
зал»?..
Как ярко освещен
зал, чем же? — нигде не видно ни канделябров, ни люстр; ах, вот что! — в куполе
зала большая площадка из матового стекла, через нее льется
свет, — конечно, такой он и должен быть: совершенно, как солнечный, белый, яркий и мягкий, — ну, да, это электрическое освещение.
От этого, понятно, зáмок казался еще страшнее, и даже в ясные дни, когда, бывало, ободренные
светом и громкими голосами птиц, мы подходили к нему поближе, он нередко наводил на нас припадки панического ужаса, — так страшно глядели черные впадины давно выбитых окон; в пустых
залах ходил таинственный шорох: камешки и штукатурка, отрываясь, падали вниз, будя гулкое эхо, и мы бежали без оглядки, а за нами долго еще стояли стук, и топот, и гоготанье.
Привалов покорно последовал за хозяином, который своими бойкими маленькими ножками вывел его сначала на площадку лестницы, а отсюда провел в парадный громадный
зал, устроенный в два
света.
В
зале делалось душно, особенно когда зажгли лампы. Свидетелям не было конца. Все самые тайные подвиги Полуянова выплывали на
свет божий. Свидетельствовала крестьяне, мещане, мелкие и крупные купцы, какие-то бабы-торговки, — все это были данники Полуянова, привыкшие ему платить из года в год. Страница за страницей развертывалась картина бесконечного сибирского хищения. Многое Полуянов сам забыл и с удивлением говорил...
Между прочим, в доме существовала большая
зала в два
света, которою Струнников очень гордился.
Во всех домах отворенные окна ярко освещены, а перед подъездами горят висячие фонари. Обеим девушкам отчетливо видна внутренность
залы в заведении Софьи Васильевны, что напротив: желтый блестящий паркет, темно-вишневые драпри на дверях, перехваченные шнурами, конец черного рояля, трюмо в золоченой раме и то мелькающие в окнах, то скрывающиеся женские фигуры в пышных платьях и их отражения в зеркалах. Резное крыльцо Треппеля, направо, ярко озарено голубоватым электрическим
светом из большого матового шара.
Как ни слаба была полоска
света, падавшая на пол
залы сквозь ряд высунутых стульями ножек, но все-таки по этому полу, прямо к гостиной двери, ползла громадная, фантастическая тень, напоминавшая какое-то многорукое чудовище из волшебного мира.
Уже более десяти лет нес он швейцарскую службу при княжеских палатах и хорошо знал этот, так называемый «большой
свет», который лучше и скорее познается в передних и швейцарских, нежели в
залах и гостиных.
И вот он хоть никакого в
свете неприятеля не пугался, а тут струсил: вошел во дворец со шкатулочкою да потихонечку ее в
зале за печкой и поставил.
Встретив по дороге горничную, Петр Елисеич попросил ее доложить о себе, а сам остался в громадной
зале в два
света, украшенной фамильными портретами Устюжаниновых.
В мечтаниях, рождавшихся при
свете лампы под зеленым колпаком, возник громадный университетский город, а в нем клиника, а в клинике — громадный
зал, изразцовый пол, блестящие краны, белые стерильные простыни, ассистент с остроконечной, очень мудрой, седеющей бородкой…
И старый солдат все ниже опускал голову. Вот и он сделал свое дело, и он недаром прожил на
свете, ему говорили об этом полные силы властные звуки, стоявшие в
зале, царившие над толпой…………………………….……………………………………………………………………………….
Эта большая Белая
зала, хотя и ветхой уже постройки, была в самом деле великолепна: огромных размеров, в два
света, с расписанным по-старинному и отделанным под золото потолком, с хорами, с зеркальными простенками, с красною по белому драпировкою, с мраморными статуями (какими ни на есть, но всё же статуями), с старинною, тяжелою, наполеоновского времени мебелью, белою с золотом и обитою красным бархатом.
Пардон-пардон. Прошу, господа. Пожалуйте. Маэстро, в
зал! Господа, такие происшествия нередки в высшем
свете. Прошу!
Сквозь высокие окна
зал ровно наливался мутным
светом, снаружи по стеклам скользил снег.
Зал, в котором он производится, всегда как-то мрачен; окна, загроможденные мебелями и картинами, скупо изливают
свет, безмолвие, разлитое на лицах, и погребальный голос аукциониста, постукивающего молотком и отпевающего панихиду бедным, так странно встретившимся здесь искусствам.
Из передней, не очень большой комнаты, о трех дверях, входили в огромную большую
залу с куполом и
светом сверху. Под куполом устроены были хоры, на которых стояли невидимые снизу часы с курантами, игравшие попеременно пьесы лучших тогдашних композиторов; тут же помещены были триста человек музыкантов и певцов.
Вся
зала была освещена через свой стеклянный купол ярко-пунцовым
светом. Водопьянова не было, но зато старинные кресла от стен пошли на средину вместе с ковром, покрывавшим комнату, и, ударяясь друг о друга, быстро летели с шумом одно за другим вниз.
Обед шел очень оживленно и даже весело. Целое море огня с зажженных во множестве бра, люстр и канделябр освещало большое общество, усевшееся за длинный стол в высокой белой с позолотой
зале в два
света. На хорах гремел хор музыки, звуки которой должны были долетать и до одинокой Лары, и до крестьян, оплакивавших своих коровушек и собиравшихся на огничанье.
В колонном
зале от всплеска рук что-то сыпалось и рушилось с потолков и шипящие дуговые трубки заливали
светом черные смокинги цекубистов и белые платья женщин.
Вскоре русские офицеры отправились целой гурьбой на набережную, где среди большого темного сада сияло своими освещенными окнами большое здание лучшего отеля в Гонолулу. Высокий горбоносый француз, хозяин гостиницы, один из тех прошедших огонь и воду и перепробовавших всякие профессии авантюристов, которых можно встретить в самых дальних уголках
света, любезно приветствуя тороватых моряков, ввел их в большую, ярко освещенную общую
залу и просил занять большой стол.
Ему казалось, что он вылезает на
свет из тяжёлого облака, шубой одевавшего и тело и душу. Прислушиваясь к бунту внутри себя, он твёрдо взошёл по лестнице трактира и, пройдя через пёстрый
зал на балкон, сел за стол, широко распахнув полы сюртука.
Зал был наполнен людьми, точно горшок горохом, и эти — в большинстве знакомые — люди сегодня в
свете больших висячих ламп казались новыми.
Залы — в два
света, под белый мрамор, с темно-красными диванами.
В
зале, разноцветной мраморной палате с нишами, в два
света, с арками и украшениями в венецианском стиле, Евлампий Григорьевич вдруг остановился. Он совсем ведь забыл, что ему сказала Марья Орестовна насчет ее денежных средств. Как же это могло случиться? Вылетело из головы! Надо же сделать смету… Какой капитал и в каких бумагах?
Зала, переделанная из трехэтажного базара, в этот ясный день поражала приезжих из провинции, да и москвичей, кто в ней редко бывал, своим простором,
светом сверху, движеньем, архитектурными подробностями.
Против Таси, через комнату, широкая арка, за нею темнота проходного закоулка, и дальше чуть мерцающий
свет, должно быть из танцевальной
залы. Она огляделась. Кто-то тихо говорит справа. На диване, в полусвете единственной лампы, висевшей над креслом, где она сидела, она различила мужчину с женщиной — суховатого молодого человека в серой визитке и высокую полногрудую блондинку в черном. Лиц их Тасе не было видно. Они говорили шепотом и часто смеялись.
Великолепные огромные
залы московского дворянского собрания были буквально залиты
светом множества восковых свечей из люстр, канделябр и консолей. Оркестр гремел.
Она участвовала во всех суетностях большого
света, таскалась на балы, где сидела в углу, разрумяненная и одетая по старинной моде, как уродливое и необходимое украшение бальной
залы; к ней с низкими поклонами подходили приезжающие гости, как по установленному обряду, и потом уже никто ею не занимался.
Гуриенко села за рояль. Она играла Бетховена, Шопена. Большие глаза ее засветились загоревшимся изнутри
светом и стали прекрасными. И вдруг все злобное, придавленное, испуганное стало таять в людях и испаряться. В полутемной
зале засияла строгая, величавая красота.
Очнулся в комнатке кассира, в окошечко билетной кассы из
зала свет.
Просторная
зала клуба вся залита
светом.
Эта комната или маленькая
зала, с белым матовым
светом одной люстры, — настоящего жемчужного убора из прозрачных шаров, свесившихся опрокинутым конусом, — совершенно остановила мое внимание; я засмотрелся в ее прекрасный уют, и, обернувшись наконец взглянуть, нет ли еще чего сзади меня, увидел, что Дюрок встал, протянув руку к дверям, где на черте входа остановилась девушка в белом и гибком, как она сама, платье, с разгоревшимся, нервно спокойным лицом, храбро устремив взгляд прямо вперед.
Мы прошли сквозь ослепительные лучи
зал, по которым я следовал вчера за Попом в библиотеку, и застали Ганувера в картинной галерее. С ним был Дюрок, он ходил наискось от стола к окну и обратно. Ганувер сидел, положив подбородок в сложенные на столе руки, и задумчиво следил, как ходит Дюрок. Две белые статуи в конце галереи и яркий
свет больших окон из целых стекол, доходящих до самого паркета, придавали огромному помещению открытый и веселый характер.
Очутившись в библиотеке — круглой
зале, яркой от
света огней, в хрупком, как цветы, стекле, — мы стали друг к другу лицом и уставились смотреть, — каждый на новое для него существо.
За колоннами, в
свете хрустальных ламп вишневого цвета, бросающих на теплую белизну перламутра и слоновой кости отсвет зари, стояли залы-видения.
Но вдруг исчезают знатные пришельцы с того
света, и
зала по-прежнему уединенна и темна.
Усатин повел жестом правой руки, указывая на белую
залу, в два
света, довольно пустую, несмотря на час ужина.
Между тем все эти последние истории продолжали быть обдержаниями или напастями невольными: так, прощальный обед, которым княгиня отвлекла почти всех дворян от обеда, данного в пустой
зале собрания графу, вовсе не был ею рассчитан на какую-нибудь обиду, а совпал с этим обстоятельством совершенно случайно, или уже после того действительно нет на
свете никаких случаев, а есть на все только одна неисповедимая воля, без которой не падает ни волос с головы, ни воробей с кровли.
Не без трепета, — не от страха, конечно, а от волнения, — открыла я высокую дверь и вошла в
зал — огромное мрачноватое помещение с холодными белыми стенами, украшенными громадными царскими портретами в тяжелых раззолоченных рамах, и двухсветными окнами, словно бы нехотя пропускавшими сюда сумеречно-голубой лунный
свет.
Терпеть я не могу этой лакейщины в фельетонах целого
света и преимущественно в наших русских газетах, где почти каждую весну наши фельетонисты рассказывают о двух вещах: во-первых, о необыкновенном великолепии и роскоши игорных
зал в рулеточных городах на Рейне, а во-вторых, о грудах золота, которые будто бы лежат на столах.
Я попросил играть Бетховена. Наташа широко распахнула двери балкона. Из сада потянуло росой и запахом душистого тополя; в акации щелкал запоздалый соловей, и его песня покрылась громкими, дико-оригинальными бетховенскими аккордами. В
зале, при
свете маленькой лампочки, убирали чай. Дядя сопел на диване и слушал, выкатив глаза.