Неточные совпадения
Мутный
свет проходил
в нору сквозь единственное крошечное
окошко, покрытое слоем пыли и паутины; на стенах слоилась сырость и плесень.
Свет мелькнул
в одном
окошке и досягнул туманною струею до забора, указавши нашим дорожным ворота.
Но ему некогда глядеть, смотрит ли кто
в окошко или нет. Он пришел пасмурен, не
в духе, сдернул со стола скатерть — и вдруг по всей комнате тихо разлился прозрачно-голубой
свет. Только не смешавшиеся волны прежнего бледно-золотого переливались, ныряли, словно
в голубом море, и тянулись слоями, будто на мраморе. Тут поставил он на стол горшок и начал кидать
в него какие-то травы.
В часовне было почти темно. Осенний
свет скупо проникал сквозь узенькое, как бы тюремное
окошко, загороженное решеткой. Два-три образа без риз, темные и безликие. висели на стенах. Несколько простых дощатых гробов стояли прямо на полу, на деревянных переносных дрогах. Один посредине был пуст, и открытая крышка лежала рядом.
Сквозь темноту, из маленьких, залепленных снегом и льдом
окошек нашей казармы видно было, что
в обеих кухнях, во всех шести печах, пылает яркий огонь, разложенный еще до
свету.
— Пораженный, раздраженный, убитый, — продолжал Фома, — я заперся сегодня на ключ и молился, да внушит мне Бог правые мысли! Наконец положил я:
в последний раз и публично испытать вас. Я, может быть, слишком горячо принялся, может быть, слишком предался моему негодованию; но за благороднейшие побуждения мои вы вышвырнули меня из
окошка! Падая из
окошка, я думал про себя: «Вот так-то всегда на
свете вознаграждается добродетель!» Тут я ударился оземь и затем едва помню, что со мною дальше случилось!
Случалось, что
в то время, когда я думал совсем о другом и даже когда был сильно занят ученьем, — вдруг какой-нибудь звук голоса, вероятно, похожий на слышанный мною прежде, полоса солнечного
света на окне или стене, точно так освещавшая некогда знакомые, дорогие мне предметы, муха, жужжавшая и бившаяся на стекле
окошка, на что я часто засматривался
в ребячестве, — мгновенно и на одно мгновение, неуловимо для сознания, вызывали забытое прошедшее и потрясали мои напряженные нервы.
Утро наступало. Лизавета Ивановна погасила догорающую свечу: бледный
свет озарил ее комнату. Она отерла заплаканные глаза и подняла их на Германна: он сидел на
окошке, сложа руки и грозно нахмурясь.
В этом положении удивительно напоминал он портрет Наполеона. Это сходство поразило даже Лизавету Ивановну.
Качание берлина скоро успокоило кровь мою, и я скоро отсердился, хотя и жаль мне было такой пропасти денег, на которые не только до Санкт-Петербурга доехать, но и половину
света объездить мог бы; но делать нечего было, и я не только что отсердился, но, глядя на Кузьму, смеялся, видя, что он все сердится и ворчит что-то про себя; конечно, бранил нашего усердного хозяина. Когда же замечал я, что он успокаивался, то я поддразнивал его, крича ему
в окошко берлина...
В первой горнице — кунацкой, — было совершенно темно, даже на близком расстоянии нельзя было различить предметов. Небольшое
окошко с разноцветными стеклами скрывал ковер, и лунные лучи не могли пробиться
в саклю. Зато
в соседней комнате виднелся
свет, проникавший
в кунацкую из-под толстого персидского ковра, служившего дверью.
Сама еще не вполне сознавая неправду, Дуня сказала, что без отца на нее скука напала. Напала та скука с иной стороны. Много думала Дуня о запоздавшем к обеду отце, часто взглядывала
в окошко, но на память ее приходил не родитель, а совсем чужой человек — Петр Степаныч. Безотвязно представал он
в ее воспоминаньях… Светлый образ красивого купчика
в ярком, блестящем, радужном
свете она созерцала…
—
В окошках не видно
свету, надо думать, что спать полегли, а то бы прямо к Поликарпу Андреичу пошла, — сказала Аграфена Петровна.
И с этими словами голова и свечка исчезли
в окошке, и на минуту
в каморке водворилась прежняя темнота. Через секунду, однако,
свет снова появился, за дверью щелкнула задвижка, и на пороге, освещенная мерцающим
светом свечи, появилась белокурая головка Дуси. Она казалась очень худеньким и маленьким созданием с прозрачно-болезненным личиком и не детски серьезными глазками, которые смотрели так открыто и прямо, что, глядя
в эти глаза, самый отъявленный лгунишка не посмел бы солгать.
— Не зна-аю! — с вызовом возразила Нинка, а
в глазах были тоска и страдание. — А одно я хорошо знаю: партиец ты, комсомолец, — а должен шевелить собственными мозгами и справляться с собственным душевным голосом. Только тогда окажешься и хорошим партийцем. Иначе ты — разменная монета, собственной цены никакой
в тебе нет. Только всего и
свету, что
в окошке? Так всегда черногряжский райком и должен быть правым? Бороться нужно, Юрка, отстаивать свое, не сдаваться по первому окрику.
— Да, слишком хорошо, — ввернул Ранеев свое слово
в речь противников. — Только вспомнишь о нем, так мороз по коже подирает. Стоит только поставить рядом русского крестьянина и белорусца. Что ест этот несчастный,
в чем одет, под какой кровлей живет? И свет-то Божий проходит у него со двора через крошечные отверстия вместо
окошек, а не с улицы. Какой-то сочинитель писал, что и собаки, увидав панскую бричку, с испуга бросаются
в подворотни.
Перечитала Лелька написанное, вырвала страницу вместе с выпискою о марсельской стачке, разорвала на мелкие кусочки и выбросила
в окошко. Край неба над соснами сиял неугасным
светом. Лелька
в колебании постояла у окна и вышла из комнаты.
В самом деле послышался крик женщины: несколько русских солдат всунули уже головы
в окошки дома и вглядывались, какою добычею выгоднее воспользоваться. Адольф, забыв все на
свете, поспешил, куда его призывали. Баронессу застал он на террасе; Луизу, полумертвую, несли на руках служители.
Хрущев вскоре достиг своего убежища — барки, вошел
в каюту. Лунный
свет слабо проникал
в замерзшее маленькое
окошко и освещал убогое помещение. Соломы
в углу, служившей постелью, было довольно много — Василий Васильевич собрал ее
в других частях барки, было даже несколько незатейливой глиняной посуды, кружка, горшки, словом, каюта, за эти проведенные
в ней несчастным молодым человеком дни, приобрела некоторый вид домовитости.