Неточные совпадения
Когда Самгин очнулся, — за окном,
в молочном тумане, таяло серебряное солнце, на столе сиял самовар, высоко и кудряво вздымалась струйка пара, перед самоваром сидел, с газетой
в руках, брат. Голова его по-солдатски гладко острижена, красноватые щеки обросли купеческой бородой; на нем крахмаленная рубаха без галстука, синие подтяжки и необыкновенно пестрые
брюки.
Вот он кончил наслаждаться телятиной, аккуратно, как парижанин, собрал с тарелки остатки соуса куском хлеба, отправил
в рот, проглотил, запил вином, благодарно пошлепал ладонями по щекам своим. Все это почти не мешало ему извергать звонкие словечки, и можно было думать, что пища, попадая
в его желудок, тотчас же переваривается
в слова. Откинув плечи на спинку стула, сунув
руки в карманы
брюк, он говорил...
Самгин пошел с ним. Когда они вышли на улицу, мимо ворот шагал, покачиваясь, большой человек с выпученным животом,
в рыжем жилете,
в оборванных, по колени,
брюках,
в руках он нес измятую шляпу и, наклоня голову, расправлял ее дрожащими пальцами. Остановив его за локоть, Макаров спросил...
Там у стола сидел парень
в клетчатом пиджаке и полосатых
брюках; тугие щеки его обросли густой желтой шерстью, из больших светло-серых глаз текли слезы, смачивая шерсть, одной
рукой он держался за стол, другой — за сиденье стула; левая нога его, голая и забинтованная полотенцем выше колена, лежала на деревянном стуле.
Варавка сидел небрежно развалив тело свое
в плетеном кресле, вытянув короткие ноги, сунув
руки в карманы
брюк, — казалось, что он воткнул
руки в живот свой.
Ему казалось, что он весь запылился, выпачкан липкой паутиной; встряхиваясь, он ощупывал костюм, ловя на нем какие-то невидимые соринки, потом, вспомнив, что, по народному поверью, так «обирают» себя люди перед смертью, глубоко сунул
руки в карманы
брюк, — от этого стало неловко идти, точно он связал себя. И, со стороны глядя, смешон, должно быть, человек, который шагает одиноко по безлюдной окраине, — шагает, сунув
руки в карманы, наблюдая судороги своей тени, маленький, плоский, серый, —
в очках.
Было почти приятно смотреть, как Иван Дронов,
в кургузенькой визитке и соломенной шляпе, спрятав
руки в карманы полосатых
брюк, мелкими шагами бегает полчаса вдоль стены, наклонив голову, глядя под ноги себе, или вдруг, точно наткнувшись на что-то, остановится и щиплет пальцами светло-рыжие усики.
«Не надо волноваться», — посоветовал себе Клим, сунув глубоко
в карманы
брюк стеснявшие его
руки.
Лицо его обросло темной, густой бородкой, глазницы углубились, точно у человека, перенесшего тяжкую болезнь, а глаза блестели от радости, что он выздоровел. С лица похожий на монаха, одет он был, как мастеровой; ноги, вытянутые на средину комнаты,
в порыжевших, стоптанных сапогах,
руки, сложенные на груди, темные, точно у металлиста, он —
в парусиновой блузе,
в серых, измятых
брюках.
Самгин тоже простился и быстро вышел,
в расчете, что с этим парнем безопаснее идти. На улице
в темноте играл ветер, и, подгоняемый его толчками, Самгин быстро догнал Судакова, — тот шел не торопясь, спрятав одну
руку за пазуху, а другую
в карман
брюк, шел быстро и пытался свистеть, но свистел плохо, — должно быть, мешала разбитая губа.
— Вероятно, то, что думает. — Дронов сунул часы
в карман жилета,
руки —
в карманы
брюк. — Тебе хочется знать, как она со мной? С глазу на глаз она не удостоила побеседовать. Рекомендовала меня своим как-то так: человек не совсем плохой, но совершенно бестолковый. Это очень понравилось ведьмину сыну, он чуть не задохнулся от хохота.
В городе, подъезжая к дому Безбедова, он увидал среди улицы забавную группу: полицейский, с разносной книгой под мышкой, старуха
в клетчатой юбке и с палкой
в руках, бородатый монах с кружкой на груди, трое оборванных мальчишек и педагог
в белом кителе — молча смотрели на крышу флигеля; там, у трубы, возвышался, качаясь, Безбедов
в синей блузе, без пояса,
в полосатых
брюках, — босые ступни его ног по-обезьяньи цепко приклеились к тесу крыши.
Удовлетворив просьбу, Варвара предложила ему чаю, он благодарно и с достоинством сел ко столу, но через минуту встал и пошел по комнате, осматривая гравюры, держа
руки в карманах
брюк.
Ее судороги становились сильнее, голос звучал злей и резче, доктор стоял
в изголовье кровати, прислонясь к стене, и кусал, жевал свою черную щетинистую бороду. Он был неприлично расстегнут, растрепан,
брюки его держались на одной подтяжке, другую он накрутил на кисть левой
руки и дергал ее вверх,
брюки подпрыгивали, ноги доктора дрожали, точно у пьяного, а мутные глаза так мигали, что казалось — веки тоже щелкают, как зубы его жены. Он молчал, как будто рот его навсегда зарос бородой.
Из окна своей комнаты он видел: Варавка, ожесточенно встряхивая бородою, увел Игоря за
руку на улицу, затем вернулся вместе с маленьким, сухоньким отцом Игоря, лысым,
в серой тужурке и серых
брюках с красными лампасами.
Дмитрий лежал на койке, ступня левой ноги его забинтована;
в синих
брюках и вышитой рубахе он был похож на актера украинской труппы. Приподняв голову, упираясь
рукою в постель, он морщился и бормотал...
— А я — ждал, что вы спросите об этом, — откликнулся Тагильский, сунул
руки в карманы
брюк, поддернул их, шагнул к двери
в столовую, прикрыл ее, сунул дымный окурок
в землю кадки с фикусом. И, гуляя по комнате, выбрасывая коротенькие ноги смешно и важно, как петух, он заговорил, как бы читая документ...
Когда Самгин выбежал на двор, там уже суетились люди, — дворник Панфил и полицейский тащили тяжелую лестницу, верхом на крыше сидел, около трубы, Безбедов и рубил тес. Он был
в одних носках,
в черных
брюках,
в рубашке с накрахмаленной грудью и с незастегнутыми обшлагами; обшлага мешали ему, ерзая по
рукам от кисти к локтям; он вонзил топор
в крышу и, обрывая обшлага, заревел...
Дядя Яков действительно вел себя не совсем обычно. Он не заходил
в дом, здоровался с Климом рассеянно и как с незнакомым; он шагал по двору, как по улице, и, высоко подняв голову, выпятив кадык, украшенный седой щетиной, смотрел
в окна глазами чужого. Выходил он из флигеля почти всегда
в полдень,
в жаркие часы, возвращался к вечеру, задумчиво склонив голову, сунув
руки в карманы толстых
брюк цвета верблюжьей шерсти.
Дмитрий явился
в десятом часу утра, Клим Иванович еще не успел одеться. Одеваясь, он посмотрел
в щель неприкрытой двери на фигуру брата. Держа
руки за спиной, Дмитрий стоял пред книжным шкафом, на сутулых плечах висел длинный, до колен, синий пиджак, черные
брюки заправлены за сапоги.
— Черт ее знает! Вот — заставила Лидию купить у нее дом, — неохотно, снова зевнув, сказал Дронов, вытянул ноги, сунул
руки в карманы
брюк и стремительно начал спрашивать...
Он тоже запрыгал на одной ноге, стараясь сунуть другую
в испуганные
брюки, они вырывались из
рук, а за окном щелкало и трещало.
Максимов терпеливо уставлял
в пролетке свои длинные ноги
в узких синих
брюках, бабушка совала
в руки ему какие-то узлы, он складывал их на колени себе, поддерживал подбородком и пугливо морщил бледное лицо, растягивая...
На нем рыжий пиджак и пыльные сапоги до колен, одна
рука в кармане клетчатых
брюк, другою он держится за бороду.
Он уже был довольно сильно пьян, стоял, прислонившись к стене,
в вызывающей позе, с заложенными
в карманы
брюк руками, и нервно жевал папиросу.
Дрожа от холода и брезгливо пожимаясь, Егорушка стащил с себя промокшее пальто, потом широко расставил
руки и ноги и долго не двигался. Каждое малейшее движение вызывало
в нем неприятное ощущение мокроты и холода. Рукава и спина на рубахе были мокры,
брюки прилипли к ногам, с головы текло…
Одет он был
в сильно потертый черный драповый пиджак, застегнутый до верху, без всяких признаков белья, лоснящиеся черные
брюки с обитыми низками и разорванные штиблеты дополняли его костюм;
в руках он держал изрядно-таки помятую шляпу-котелок.
Ромашов отыскал поручика Бобетинского и подошел к нему. Бобетинский стоял около стола, засунув
руки в карманы
брюк, раскачиваясь на носках и на каблуках и щуря глаза от дыма папироски. Ромашов тронул его за рукав.
Теперь слушайте, что дальше. Какой-то проказник нарисовал карикатуру: идет Беликов
в калошах,
в подсученных
брюках, под зонтом, и с ним под
руку Варенька; внизу подпись: «Влюбленный антропос». Выражение схвачено, понимаете ли, удивительно.
И тут же он ухватился за чемодан, вскинул его на плечо и понес. Я захромал за ним, безуспешно пытаясь всунуть
руку в карман
брюк, чтобы вынуть портмоне.
Ну, Зоечка, половина твоего богатства сделана моими мозолистыми
руками, и визу ты мне выправишь. Ах, Ницца, Ницца, когда же я тебя увижу? Лазурное море, и я на берегу его
в белых
брюках! Не глуп! Я-гениален!
По произведенному под
рукой дознанию оказалось, что Подгоняйчиков приходится родным братом Катерине Дементьевне, по муже Шилохвостовой и что, по всем признакам, он действительно имел какие-то темные посягательства на сердечное спокойствие княжны Признаки эти были: две банки помады и стклянка духов, купленные Подгоняйчиковым
в тот самый период времени, когда сестрица его сделалась наперсницей княжны; гитара и бронзовая цепочка, приобретенная
в то же самое время, новые
брюки и, наконец, найденные
в секретарском столе стихи к ней, писанные
рукой Подгоняйчикова и, как должно полагать, им самим сочиненные.
Матери хотелось сказать ему то, что она слышала от Николая о незаконности суда, но она плохо поняла это и частью позабыла слова. Стараясь вспомнить их, она отодвинулась
в сторону от людей и заметила, что на нее смотрит какой-то молодой человек со светлыми усами. Правую
руку он держал
в кармане
брюк, от этого его левое плечо было ниже, и эта особенность фигуры показалась знакомой матери. Но он повернулся к ней спиной, а она была озабочена воспоминаниями и тотчас же забыла о нем.
Исай полулежал на земле, прислонясь спиной к обгорелым бревнам и свесив обнаженную голову на правое плечо. Правая
рука была засунута
в карман
брюк, а пальцами левой он вцепился
в рыхлую землю.
Он шел
в легком сером пальто,
руки в карманах
брюк,
в зубах папироса, шляпа на затылке; его приятное лицо дружески улыбалось мне. У него был подкупающий вид человека свободного, веселого, и кроме нас двоих,
в поле никого не было.
Вместо ответа Вадим Григорьевич опустил обе
руки в карманы своих
брюк и вытащил клочки мелко разорванного векселя, положил их бережно на стол.
На ходу он то и дело опускал
руку в карман
брюк, где лежала сторублевая бумажка.
Он только что кончил зевать. Его левая
рука была засунута
в карман
брюк, а правая, отгоняя сон, прошлась по глазам и опустилась, потирая большим пальцем концы других. Это был высокий, плечистый человек, выше меня, с наклоном вперед. Хотя его опущенные веки играли
в невозмутимость, под ними светилось плохо скрытое удовольствие — ожидание моего смущения. Но я не был ни смущен, ни сбит и взглянул ему прямо
в глаза. Я поклонился.
В длинном расстегнутом сюртуке, болтающемся на нем, как на вешалке, заложив
руки в карманы своих необыкновенно длинных
брюк, доктор ходил из угла
в угол, от стула к стулу, от портрета к портрету и щурил свои близорукие глаза на всё, что только попадалось на пути его взгляду.
Употребление лееров весьма разнообразно, между прочим, их протягивают вдоль палубы во время сильной качки.], он прошел на шканцы и, держась цепкой
рукой за
брюк [
Брюк — канат, охватывающий орудие.] наветренного орудия, весь потрясенный, полный какого-то благоговейного ужаса и
в то же время инстинктивного восторга, смотрел на грозную и величественную картину шторма — первого шторма, который он видал на заре своей жизни.
Изо всех собравшихся на станции только один этот человек, с чахоточной фигурой и лицом старой обезьяны, сохранял свою обычную невозмутимость. Он приехал позднее всех и теперь медленно ходил взад и вперед по платформе, засунув
руки по локоть
в карманы широких, обвисших
брюк и пожевывая свою вечную сигару. Его светлые глаза, за которыми чувствовался большой ум ученого и сильная воля авантюриста, как и всегда, неподвижно и равнодушно глядели из-под опухших, усталых век.
— Пополам с господином Квашниным? — послышался сзади насмешливый голос. Свежевский быстро обернулся и убедился, что этот ядовитый вопрос задал Андреа, глядевший на него со своим обычным невозмутимым видом, заложив
руки глубоко
в карманы
брюк.
Сеня Комаровский был молчалив. Спрятав голову
в плечи, сунув
руки в карманы
брюк, он сидел всегда вытянув вперёд короткие, маленькие ноги, смотрел на всех круглыми, немигающими глазами и время от времени медленно растягивал тонкие губы
в широкую улыбку, — от неё Кожемякину становилось неприятно, он старался не смотреть на горбуна и — невольно смотрел, чувствуя к нему всё возрастающее, всё более требовательное любопытство.
Тяжело дыша, красная,
в наскоро накинутом платке, одной
рукою она отирала лицо и, прижав другую ко груди, неразборчиво говорила, просила о чём-то. Он метнулся к ней, застёгивая ворот рубахи, отскочил, накинул пиджак, бросился
в угол и торопливо бормотал, не попадая ногами
в брюки...
Уйдя, он надолго пропал, потом несколько раз заходил выпивший, кружился, свистел, кричал, а глаза у него смотрели потерянно, и сквозь радость явно скалила зубы горькая, непобедимая тоска. Наконец однажды
в воскресенье он явился хмельной и шумный, приведя с собою статного парня, лет за двадцать, щеголевато одетого
в чёрный сюртук и
брюки навыпуск. Парень смешно шаркнул ногой по полу и, протянув
руку, красивым, густым голосом сказал...
Земская больница. За отсутствием доктора, уехавшего жениться, больных принимает фельдшер Курятин, толстый человек лет сорока,
в поношенной чечунчовой жакетке и
в истрепанных триковых
брюках. На лице выражение чувства долга и приятности. Между указательным и средним пальцами левой
руки — сигара, распространяющая зловоние.
А он это
в синих
брюках своих,
руку в карман засунул левую, с палочкой,
в картузе, идет… и говорит: „Мудреного нет… хе, хе, при сотворении мира с Иеговой кашу из одной чашки ели! хе!“ Кто так, кроме его, скажет?..
Она всхлипнула и закрыла лицо
руками.
В коридоре за дверью слышалось осторожное шушуканье, а потом показался сам Акинфий Назарыч, плотный и красивый молодец, одетый по-городски
в суконный пиджак и
брюки навыпуск.
— Ручную гранату под голову, дернуть капсюль и трах!.. Это у нас называется смерть под музыку. Чтоб живым не попасться
в их
руки… Рассеялись мы во все стороны. Едет
в тачанке мужчина мещанистого вида. Револьвер ему ко лбу, снял с него пиджак,
брюки, переоделся и побежал балкою.
И, проговорив это твердо и спокойно, Фома сунул
руки глубоко
в карманы
брюк, а грудь выпятил вперед, отчего вся его фигура сразу приняла явно вызывающий вид… Усатый господин вновь оглянул его и насмешливо улыбнулся…