Неточные совпадения
Все, кроме Елены. Буйно причесанные рыжие волосы, бойкие, острые глаза, яркий наряд выделял Елену, как чужую птицу, случайно залетевшую на обыкновенный птичий двор. Неслышно пощелкивая пальцами, улыбаясь и подмигивая, она шепотом рассказывала что-то бородатому толстому человеку, а он, слушая, вздувался от усилий сдержать смех, лицо его туго налилось
кровью, и
рот свой, спрятанный в бороде, он прикрывал салфеткой. Почти голый череп его блестел так, как будто смех пробивался сквозь кость и кожу.
Холеное, голое лицо это, покрытое туго натянутой, лоснящейся, лайковой кожей, голубоватой на месте бороды, наполненное розовой
кровью, с маленьким пухлым
ртом, с верхней губой, капризно вздернутой к маленькому, мягкому носу, ласковые, синеватые глазки и седые, курчавые волосы да и весь облик этого человека вызывал совершенно определенное впечатление — это старая женщина в костюме мужчины.
Лидия подняла руку ко
рту и, высасывая
кровь из-под сломанных ногтей, замолчала.
Предварительно опросив детей об их именах, священник, осторожно зачерпывая ложечкой из чашки, совал глубоко в
рот каждому из детей поочередно по кусочку хлеба в вине, а дьячок тут же, отирая
рты детям, веселым голосом пел песню о том, что дети едят тело Бога и пьют Его
кровь.
— Нет, это не люди, — те, которые могут делать то, что они делают… Нет, вот, говорят, бомбы выдумали и баллоны. Да, подняться на баллоне и посыпать их, как клопов, бомбами, пока выведутся… Да. Потому что… — начал было он, но, весь красный, вдруг еще сильнее закашлялся, и
кровь хлынула у него изо
рта.
После этого священник унес чашку за перегородку и, допив там всю находившуюся в чашке
кровь и съев все кусочки тела Бога, старательно обсосав усы и вытерев
рот и чашку, в самом веселом расположении духа, поскрипывая тонкими подошвами опойковых сапог, бодрыми шагами вышел из-за перегородки.
— Ну вот и прекрасно. Садитесь, мы еще только за рыбой, — с трудом и осторожно жуя вставными зубами, проговорил старик Корчагин, поднимая на Нехлюдова налитые
кровью без видимых век глаза. — Степан, — обратился он с полным
ртом к толстому величественному буфетчику, указывая глазами на пустой прибор.
Я бы ничего не имела возразить, если бы вы покинули Адель для этой грузинки, в ложе которой были с ними обоими; но променять француженку на русскую… воображаю! бесцветные глаза, бесцветные жиденькие волосы, бессмысленное, бесцветное лицо… виновата, не бесцветное, а, как вы говорите,
кровь со сливками, то есть кушанье, которое могут брать в
рот только ваши эскимосы!
Спор оканчивался очень часто
кровью, которая у больного лилась из горла; бледный, задыхающийся, с глазами, остановленными на том, с кем говорил, он дрожащей рукой поднимал платок ко
рту и останавливался, глубоко огорченный, уничтоженный своей физической слабостью.
Один из самых печальных результатов петровского переворота — это развитие чиновнического сословия. Класс искусственный, необразованный, голодный, не умеющий ничего делать, кроме «служения», ничего не знающий, кроме канцелярских форм, он составляет какое-то гражданское духовенство, священнодействующее в судах и полициях и сосущее
кровь народа тысячами
ртов, жадных и нечистых.
Нянька стянула с головы Ивана шапку; он тупо стукнулся затылком. Теперь голова его сбочилась, и
кровь потекла обильней, но уже с одной стороны
рта. Это продолжалось ужасно долго. Сначала я ждал, что Цыганок отдохнет, поднимется, сядет на полу и, сплюнув, скажет...
Нос мой уж у него во
рту, и чую я — жарко и
кровью от него пахнет.
Не до того было Панкратью, чтоб вступиться за брата: двое на него наскочило, один губы разбил — посыпались изо
рта белые зубы, потекла ручьем алая
кровь, другой ему в бедро угодил, где лядвея в бедро входит, упал Панкратий на колено, сильно рукой оземь оперся, закричал громким голосом: «Братцы, не выдайте!» Встать хотелось, но померк свет белый в ясных очах, темным мороком покрыло их.
Это было в три часа. А в пять, через два часа, ко мне прибежала подруга больной и, рыдая, объявила, что больная умерла: встала от обеда, вдруг пошатнулась, побледнела, изо
рта ее хлынула
кровь, и она упала мертвая.
В конце третьего у штабс-капитана Белова, курсового офицера четвертой
роты, от жары и усталости хлынула
кровь из носа в таком обилии, что ученье пришлось прекратить.
То Арапов ругает на чем свет стоит все существующее, но ругает не так, как ругал иногда Зарницын, по-фатски, и не так, как ругал сам Розанов, с сознанием какой-то неотразимой необходимости оставаться весь век в пассивной роли, — Арапов ругался яростно, с пеною у
рта, с сжатыми кулаками и с искрами неумолимой мести в глазах, наливавшихся
кровью; то он ходит по целым дням, понурив голову, и только по временам у него вырываются бессвязные, но грозные слова, за которыми слышатся таинственные планы мировых переворотов; то он начнет расспрашивать Розанова о провинции, о духе народа, о настроении высшего общества, и расспрашивает придирчиво, до мельчайших подробностей, внимательно вслушиваясь в каждое слово и стараясь всему придать смысл и значение.
Этот вялый, опустившийся на вид человек был страшно суров с солдатами и не только позволял драться унтер-офицерам, но и сам бил жестоко, до
крови, до того, что провинившийся падал с ног под его ударами. Зато к солдатским нуждам он был внимателен до тонкости: денег, приходивших из деревни, не задерживал и каждый день следил лично за ротным котлом, хотя суммами от вольных работ распоряжался по своему усмотрению. Только в одной пятой
роте люди выглядели сытнее и веселее, чем у него.
Люди закричали вокруг Ромашова преувеличенно громко, точно надрываясь от собственного крика. Генерал уверенно и небрежно сидел на лошади, а она, с налившимися
кровью добрыми глазами, красиво выгнув шею, сочно похрустывая железом мундштука во
рту и роняя с морды легкую белую пену, шла частым, танцующим, гибким шагом. «У него виски седые, а усы черные, должно быть нафабренные», — мелькнула у Ромашова быстрая мысль.
Круциферскому показалось, что у него в груди что-то оборвалось и что грудь наполняется горячей
кровью, и все она подступает выше и выше, и скоро хлынет
ртом…
Стравливал всегда внезапно, как бы ненароком, и притом так язвительно, что у конкурентов наливались
кровью глаза и выступала пена у
рта.
Он набрал в
рот раствор, а когда выпустил его в чашку, тот вытек, смешавшись с алою солдатской
кровью, по дороге превращаясь в густую жидкость невиданного цвета.
Затем
кровь хлынула изо
рта солдата так, что я замер.
Мать наскоро перевязала рану. Вид
крови наполнял ей грудь жалостью, и, когда пальцы ее ощущали влажную теплоту, дрожь ужаса охватывала ее. Она молча и быстро повела раненого полем, держа его за руку. Освободив
рот, он с усмешкой в голосе говорил...
— Так ее, стерву старую! — раздался злорадный крик. Что-то черное и красное на миг ослепило глаза матери, соленый вкус
крови наполнил
рот.
Мне случалось видеть, что у подстреленного тетерева каплет
кровь изо
рта (верный признак внутренней смертельной раны) — и он летит.
Гляжу, а на нем лица нет, весь побагровел, глаза налиты
кровью, а у
рта пена.
Так и на этот раз: спускаем экипаж, и я верчусь, знаете, перед дышлом и кнутом астронома остепеняю, как вдруг вижу, что уж он ни отцовых вожжей, ни моего кнута не чует, весь
рот в
крови от удилов и глаза выворотил, а сам я вдруг слышу, сзади что-то заскрипело, да хлоп, и весь экипаж сразу так и посунулся…
«Чего же мне лучше этого случая ждать, чтобы жизнь кончить? благослови, господи, час мой!» — и вышел, разделся, «Отчу» прочитал, на все стороны начальству и товарищам в землю ударил и говорю в себе: «Ну, Груша, сестра моя названая, прими за себя
кровь мою!» — да с тем взял в
рот тонкую бечеву, на которой другим концом был канат привязан, да, разбежавшись с берегу, и юркнул в воду.
— Нет, это я… — тихо ответил он сдержанным шепотом, чувствуя, как у него все пересохло во
рту, а глаза налились
кровью.
Кухарка умерла на наших глазах: наклонилась, чтобы поднять самовар, и вдруг осела на пол, точно кто-то толкнул ее в грудь, потом молча свалилась на бок, вытягивая руки вперед, а изо
рта у нее потекла
кровь.
Я всматриваюсь в лица купцов, откормленные, туго налитые густой, жирной
кровью, нащипанные морозом и неподвижные, как во сне. Люди часто зевают, расширяя
рты, точно рыбы, выкинутые на сухой песок.
Никита быстро отворил дверь, грубо, обеими руками и коленом отпихнул Андрея Ефимыча, потом размахнулся и ударил его кулаком по лицу. Андрею Ефимычу показалось, что громадная соленая волна накрыла его с головой и потащила к кровати; в самом деле, во
рту было солоно: вероятно, из зубов пошла
кровь. Он, точно желая выплыть, замахал руками и ухватился за чью-то кровать, и в это время почувствовал, что Никита два раза ударил его в спину.
Во время приемки Андрей Ефимыч не делает никаких операций; он давно уже отвык от них, и вид
крови его неприятно волнует. Когда ему приходится раскрывать ребенку
рот, чтобы заглянуть в горло, а ребенок кричит и защищается ручонками, то от шума в ушах у него кружится голова и выступают слезы на глазах. Он торопится прописать лекарство и машет руками, чтобы баба поскорее унесла ребенка.
Кровь у того текла из рукава, текла изо
рта, и он, припадая на правую, здоровую руку, тянул переломанную левую ногу.
Изо
рта у Мани плеснуло
кровью, выскочила сломанная рука, и из-под ногтей брызнули фонтанчики
крови.
Забору этому не было конца ни вправо, ни влево. Бобров перелез через него и стал взбираться по какому-то длинному, крутому откосу, поросшему частым бурьяном. Холодный пот струился по его лицу, язык во
рту сделался сух и неподвижен, как кусок дерева; в груди при каждом вздохе ощущалась острая боль;
кровь сильными, частыми ударами била в темя; ушибленный висок нестерпимо ныл…
Кровь была также у него во
рту и на губах: он слышал ее соленый, металлический вкус.
И замолчал, как ушибленный по голове чем-то тяжёлым: опираясь спиною о край стола, отец забросил левую руку назад и царапал стол ногтями, показывая сыну толстый, тёмный язык. Левая нога шаркала по полу, как бы ища опоры, рука тяжело повисла, пальцы её жалобно сложились горсточкой, точно у нищего, правый глаз, мутно-красный и словно мёртвый, полно налился
кровью и слезой, а в левом горел зелёный огонь. Судорожно дёргая углом
рта, старик надувал щёку и пыхтел...
Ключарёв прервал свои сны за пожарным сараем, под старой уродливой ветлой. Он нагнул толстый сук, опутав его верёвкой, привязал к нему ружьё, бечёвку от собачки курка накрутил себе на палец и выстрелил в
рот. Ему сорвало череп: вокруг длинного тела лежали куски костей, обросшие чёрными волосами, на стене сарая, точно спелые ягоды, застыли багровые пятна
крови, серые хлопья мозга пристали ко мшистым доскам.
Полуоткрыв
рот, он присматривался к очертаниям её тела и уже без страха, без стыда, с радостью чувствовал, как разгорается в нём
кровь и сладко кружится голова.
Александр Васильевич подсунул ей под спину правую руку и поднял ее, чтобы положить на бок. Вдруг она как-то неестественно захрипела. Все тело ее разом дрогнуло.
Кровь хлынула изо
рта.
Во
рту как будто был тошнотный вкус
крови, а в душе — тупой ужас пред жизнью.
Темная, липкая
кровь тонкой струей полилась из открытого
рта по синей щеке…
Тут он понял, к чему эти вопросы, и раскрыл
рот, как воробей, подавившийся зерном ячменя, понял и забормотал, сердясь так, что его большие уши налились
кровью и стали лиловыми.
Узник остолбенел. Сердце Розы поворотилось в груди, как жернов;
кровь застыла в ее жилах… она успела только сделать полуоборот головою… в каком-то безумии устремила неподвижные взоры на дверь, раскрыла
рот с посинелыми губами… одною рукою она обнимала еще ногу Паткуля, как будто на ней замерла; другую руку едва отделила от звена, которое допиливала… В этом положении она, казалось, окаменела.
Изо
рта у него хлынула
кровь.
Проехала крытая парусиною двуколка, в ней лежал раненый офицер. Его лицо сплошь было завязано бинтами, только чернело отверстие для
рта; повязка промокла, она была, как кроваво-красная маска, и из нее сочилась
кровь. Рядом сидел другой раненый офицер, бледный от потери
крови. Грустный и слабый, он поддерживал на коленях кровавую голову товарища. Двуколка тряслась и колыхалась, кровавая голова моталась бессильно, как мертвая.
В кабинете камердинер увидал, что князь лежал распростертым на канапе;
кровь била у него фонтаном изо
рта; в правой и как-то судорожно согнутой руке он держал пистолет.
— Доктора, скорее доктора! — кричал камердинер и бросился зажимать князю
рот рукою, желая тем остановить бежавшую
кровь.
Кровь хлынула у него изо
рта.