Неточные совпадения
Но
прокурор, и Чичиков, и сам губернатор пришли в такое замешательство, что не нашлись совершенно, что отвечать, а между тем Ноздрев, нимало не обращая внимания, нес полутрезвую
речь...
— Верно, останков! Угрожающую
речь сказал в сторону вашу
прокурор. Ты — что, сочувствуешь, втайне, террору-то?
Прокурор кончил
речь, духовенство запело «Вечную память», все встали; Меркулов подпевал без слов, не открывая рта, а Домогайлов, возведя круглые глаза в лепной потолок, жалобно тянул...
Кажется, было ровно восемь часов вечера, когда наш
прокурор, Ипполит Кириллович, начал свою обвинительную
речь.
Про этот финал
речи, именно про подвиги
прокурора в Мокром, при допросе преступника, потом у нас в обществе говорили и над Ипполитом Кирилловичем подсмеивались: «Не утерпел, дескать, человек, чтобы не похвастаться своими способностями».
Здесь опять послышались одобрительные смешки в публике, и все по адресу
прокурора. Не буду приводить всей
речи защитника в подробности, возьму только некоторые из нее места, некоторые главнейшие пункты.
С этого процесса господин Ракитин в первый раз заявил себя и стал заметен;
прокурор знал, что свидетель готовит в журнал статью о настоящем преступлении и потом уже в
речи своей (что увидим ниже) цитовал несколько мыслей из статьи, значит, уже был с нею знаком.
Тут же оставил у меня деньги, почти десять тысяч, — вот те самые, про которые
прокурор, узнав от кого-то, что он посылал их менять, упомянул в своей
речи.
И товарищ
прокурора тотчас же снял локоть с конторки и стал записывать что-то. В действительности он ничего не записывал, а только обводил пером буквы своей записки, но он видал, как
прокуроры и адвокаты это делают: после ловкого вопроса вписывают в свою
речь ремарку, которая должна сокрушить противника.
После
речи товарища
прокурора со скамьи адвоката встал средних лет человек во фраке, с широким полукругом белой крахмальной груди, и бойко сказал
речь в защиту Картинкина и Бочковой. Это был нанятый ими зa 300 рублей присяжный поверенный. Он оправдывал их обоих и сваливал всю вину на Маслову.
— Я больше ничего не имею, — сказал
прокурор председателю и, неестественно приподняв плечи, стал быстро записывать в конспект своей
речи признание самой подсудимой, что она заходила с Симоном в пустой номер.
Председатель говорил, а по бокам его члены с глубокомысленным видом слушали и изредка поглядывали на часы, находя его
речь хотя и очень хорошею, т. е. такою, какая она должна быть, но несколько длинною. Такого же мнения был и товарищ
прокурора, как и все вообще судейские и все бывшие в зале. Председатель кончил резюме.
Товарищ
прокурора говорил очень долго, с одной стороны стараясь вспомнить все те умные вещи, которые он придумал, с другой стороны, главное, ни на минуту не остановиться, а сделать так, чтобы
речь его лилась, не умолкая, в продолжение часа с четвертью.
И как бы сам подавленный важностью предстоящего решения, товарищ
прокурора, очевидно до последней степени восхищенный своею
речью, опустился на свой стул.
Речь товарища
прокурора, по его мнению, должна была иметь общественное значение, подобно тем знаменитым
речам, которые говорили сделавшиеся знаменитыми адвокаты. Правда, что в числе зрителей сидели только три женщины: швея, кухарка и сестра Симона и один кучер, но это ничего не значило. И те знаменитости так же начинали. Правило же товарища
прокурора было в том, чтобы быть всегда на высоте своего положения, т. е. проникать вглубь психологического значения преступления и обнажать язвы общества.
Тотчас же по окончании
речи адвоката председательствующий обратился к товарищу обер-прокурора.
Месяц тому назад я уведомлял вас, что получил место товарища
прокурора при здешнем окружном суде. С тех пор я произнес уже восемь обвинительных
речей, и вот результат моей деятельности: два приговора без смягчающих вину обстоятельств;шесть приговоров, по которым содеянное преступление признано подлежащим наказанию, но с допущением смягчающих обстоятельств; оправданий — ни одного. Можете себе представить, в каком я восторге!!
— Ее обвинили, — отвечал как-то необыкновенно солидно Марьеновский, — и
речь генерал-прокурора была, по этому делу, блистательна. Он разбил ее на две части: в первой он доказывает, что m-me Лафарж могла сделать это преступление, — для того он привел почти всю ее биографию, из которой видно, что она была женщина нрава пылкого, порывистого, решительного; во второй части он говорит, что она хотела сделать это преступление, — и это доказывает он ее нелюбовью к мужу, ссорами с ним, угрозами…
Она смотрела на судей — им, несомненно, было скучно слушать эту
речь. Неживые, желтые и серые лица ничего не выражали. Слова
прокурора разливали в воздухе незаметный глазу туман, он все рос и сгущался вокруг судей, плотнее окутывая их облаком равнодушия и утомленного ожидания. Старший судья не двигался, засох в своей прямой позе, серые пятнышки за стеклами его очков порою исчезали, расплываясь по лицу.
Вскочил
прокурор, быстро и сердито сказал что-то о протоколе, потом, увещевая, заговорил старичок, — защитник, почтительно наклонив голову, послушал их и снова продолжал
речь.
Прокурор произнес сдержанную
речь, прося присяжных заседателей не увлекаться вдруг впервые обнаружившейся и явно подготовленной защитой романтической подкладкой этого, в сущности, весьма обыденного и прозаического дела. Защитник Савина Долинский построил между тем на этой самой романтической подкладке блестящую
речь, произведшую впечатление не только на присяжных заседателей и на публику, но и на суд.
— Я не хочу думать, — возразил на эту вторую
речь представитель обвинительной власти защитник Долинский, — что господин
прокурор своим последним заявлением хотел сказать вам, господа присяжные, что ваш вердикт не имеет никакого значения для защищаемого мною обвиняемого, а потому-де вы можете даже не задумываться над ним, так как подсудимый все равно будет обвинен в более тяжком преступлении.
Несмотря на отказ товарища
прокурора,
речь защитника не была оставлена без возражений.
Думаю, что здесь ни при чем дикое остервенение преступника, на которое впоследствии напирал в своей
речи товарищ
прокурора.
Прокурор в своей
речи, описывая в ярких красках убийство Ольги, обращал особенное внимание на зверство убийцы, на его злобу…
Прокурор произнес блестящую
речь, из которой я приведу лишь то, что касалось меня и Глумова.
Ивана Ильича ценили как хорошего служаку, и через три года сделали товарищем
прокурора. Новые обязанности, важность их, возможность привлечь к суду и посадить всякого в острог, публичность
речей, успех, который в этом деле имел Иван Ильич, — всё это еще более привлекало его к службе.
Прокурор был его университетским товарищем, но не пощадил его в своей
речи.
Речи начались только в одиннадцатом часу вечера
Прокурор, пожилой сутуловатый человек, с умным, но мало выразительным лицом, с тихой, спокойной и красивой
речью, был грозен и неумолим, как сама логика, — эта логика, лживее которой нет ничего на свете, когда ею меряют человеческую душу.
Прокурор кончил свою
речь.