Неточные совпадения
К счастью, по причине неудачной охоты, наши кони не были измучены: они
рвались из-под седла, и с каждым мгновением мы были все ближе и ближе… И наконец я узнал Казбича, только не мог разобрать,
что такое он держал перед собою. Я тогда поравнялся с Печориным и кричу ему: «Это Казбич!..» Он посмотрел на меня, кивнул головою и ударил коня плетью.
Устал и он, Клим Самгин, от всего,
что видел, слышал,
что читал, насилуя себя для того, чтоб не
порвались какие-то словесные нити, которые связывали его и тянули
к людям определенной «системы фраз».
Орудия закрепили тройными талями и, сверх того, еще занесли кабельтовым, и на этот счет были довольно покойны. Качка была ужасная. Вещи, которые крепко привязаны были
к стенам и
к полу, отрывались и неслись в противоположную сторону, оттуда назад. Так задумали оторваться три массивные кресла в капитанской каюте. Они
рванулись, понеслись, домчались до средины; тут крен был так крут,
что они скакнули уже по воздуху, сбили столик перед диваном и, изломав его, изломавшись сами, с треском упали все на диван.
Когда плывут на лодке и хотят плыть скорее, то возьмут, на середине лодки, вставят в дыру большой шест,
к шесту этому приделана поперек перекладина.
К этой перекладине прикрепят холстинный парус,
к низу паруса привяжут веревку и держат ее в руках. Потом поставят паруса против ветра. И тогда ветер надует парус так крепко,
что лодка нагибается набок, веревка
рвется из рук, и лодка поплывет по ветру так скоро,
что под носом лодки забурчит вода, и берега точно бегут назад мимо лодки.
Алеша подошел
к нему, склонился пред ним до земли и заплакал. Что-то
рвалось из его сердца, душа его трепетала, ему хотелось рыдать.
И вот, клянусь же всем,
что есть свято, я хотел примкнуть
к хору и крикнуть со всеми: «Осанна!» Уже слетало, уже
рвалось из груди… я ведь, ты знаешь, очень чувствителен и художественно восприимчив.
Тогда казалось ему,
что он любил Веру такой любовью, какою никто другой не любил ее, и сам смело требовал от нее такой же любви и
к себе, какой она не могла дать своему идолу, как бы страстно ни любила его, если этот идол не носил в груди таких же сил, такого же огня и, следовательно, такой же любви, какая была заключена в нем и
рвалась к ней.
«
Что делать?
рваться из всех сил в этой борьбе с расставленными капканами и все стремиться
к чему-то прочному, безмятежно-покойному,
к чему стремятся вон и те простые души?» Он оглянулся на молящихся стариков и старух. «Или бессмысленно купаться в мутных волнах этой бесцельно текущей жизни!»
По счастию, схоластика так же мало свойственна мне, как мистицизм, я до того натянул ее лук,
что тетива
порвалась и повязка упала. Странное дело, спор с дамой привел меня
к этому.
— Ах, mon ange, mon ange… Я так соскучилась о вас! Вы себе представить не можете… Давно
рвалась к вам, да все проклятые дела задерживали: о том позаботься, о другом, о третьем!.. Просто голова кругом… А где мамаша? Молится? Верочка,
что же это вы так изменились? Уж не хвораете ли, mon ange?..
— Да он сейчас застрелится,
что же вы! Посмотрите на него! — вскрикнула Вера и
рванулась к Ипполиту в чрезвычайном испуге и даже схватила его за руки, — ведь он сказал,
что на восходе солнца застрелится,
что же вы!
Он быстро схватил со стола бокал,
рванулся с места и в одно мгновение подошел
к сходу с террасы. Князь побежал было за ним, но случилось так,
что, как нарочно, в это самое мгновение Евгений Павлович протянул ему руку прощаясь. Прошла одна секунда, и вдруг всеобщий крик раздался на террасе. Затем наступила минута чрезвычайного смятения.
И вот
к этакому человеку я
рвался, вполне зная,
что это за человек, и предчувствуя даже подробности!
Представьте: мне теперь, вот в эту самую минуту, как я пишу, кажется,
что я уже тогда знал во всех подробностях, зачем я
рвался к нему, тогда как, опять-таки, я еще ничего не знал.
Сказки так меня занимали,
что я менее тосковал об вольном воздухе, не так
рвался к оживающей природе,
к разлившейся воде,
к разнообразному царству прилетевшей птицы.
Розанов направился
к скамейке и попросил для Полиньки места. Калистратова села, но, шатаясь,
рвалась вперед и опять падала
к спинке; дыхание у нее судорожно спиралось, и доктор ожидал,
что вот-вот у нее начнется обморок.
Когда распочалась эта пора пробуждения, ясное дело,
что новые люди этой эпохи во всем
рвались к новому режиму, ибо не видали возможности идти
к добру с лестью, ложью, ленью и всякою мерзостью.
Пашенька чувствует прилив нежности, которая постепенно переходит в восторг. Она ластится
к бабеньке, целует у ней ручки и глазки, называет царицей и божественной. Марья Петровна сама растрогана; хоть и
порывается она заметить, по поводу Михея Пантелеева,
что все-таки следует иногда"этим подлецам"снисходить, но заметка эта утопает в другом рассуждении, выражающемся словами:"а коли по правде,
что их, канальев, и жалеть-то!"Таким образом время проводится незаметно до самого приезда дяденек.
И все направление нашего духа по линии наименьшего сопротивления, по линии мировой данности, вся пассивная послушность духа говорят за то,
что в мире нет свободы и нет смысла, нет того,
к чему дух
рвется.
Люди всходят на трибуну и говорят Но не потому говорят,
что слово, как долго сдержанный поток, само собой
рвется наружу, а потому
что, принадлежа
к известной политической партии, невозможно, хоть от времени до времени, не делать чести знамени.
Вообще, Порфирий Петрович составляет ресурс в городе, и
к кому бы вы ни обратились с вопросом о нем, отвсюду наверное услышите один и тот же отзыв: «Какой приятный человек Порфирий Петрович!», «Какой милый человек Порфирий Петрович!»
Что отзывы эти нелицемерны — это свидетельствуется не только тоном голоса, но и всею позою говорящего. Вы слышите,
что у говорящего в это время как будто
порвалось что-то в груди от преданности
к Порфирию Петровичу.
Не дивись, князь, моей глупой речи, — прибавил Максим, потупя очи, — я не набиваюсь
к тебе на дружбу, знаю, кто ты и кто я; только
что ж мне делать, коли не могу слов удержать; сами
рвутся наружу, сердце
к тебе само так и мечется!
— Меня, собственно, Михайло Сергеич, не то убивает, — возразила она, — я знаю,
что отец уж пожил… Я буду за него молиться, буду поминать его; но, главное, мне хотелось хоть бы еще раз видеться с ним в этой жизни… точно предчувствие какое было: так я
рвалась последнее время ехать
к нему; но Якову Васильичу нельзя было… так ничего и не случилось,
что думала и
чего желала.
То же самое надо сказать и о слабой женщине, решающейся на борьбу за свои права: дело дошло до того,
что ей уж невозможно дальше выдерживать свое унижение, вот она и
рвется из него уже не по соображению того,
что лучше и
что хуже, а только по инстинктивному стремлению
к тому,
что выносимо и возможно.
«Ах ты, змея! — думаю себе, — ах ты, стрепет степной, аспидский! где ты только могла такая зародиться?» И чувствую,
что рванулась моя душа
к ней,
к этой лошади, родной страстию.
— По отъезде Савина, я несколько раз
порывался зайти
к ней, не пустили, швейцар и лакей, как аргусы какие, сокровище это, Маргаритку-то, сторожили… Видел я ее раза два, как в карету садилась… Раз даже дурным словом обозвал… Очень пьян был… Теперь каюсь, не годится это. Узнал затем,
что и она уехала, след был совсем потерян… Куда кинуться?..
— Нет, пьяный святочный ряженый, — ответил почти гневно Водопьянов. — Взять его вон! Кто пустил сюда этого пьяного святочного ряженого? Неужели уж до того дошло,
что и у ее гроба нет рачения и присмотра? Вон, вон выгнать сейчас этого пьяного ряженого! — кричал огорченный вдовец и
рванулся к тому, но его не было.
Зато Горданов смотрел на всех до наглости смело и видимо
порывался к дерзостям. Порывы эти проявлялись в нем так беззастенчиво,
что Синтянина на него только глядела и подумывала: «Каково заручился!» От времени до времени он поглядывал на Ларису, как бы желая сказать: смотри как я раздражен, и это все чрез тебя; я не дорожу никем и сорву свой гнев на ком представится.
Это надо покончить!» И с этим он сделал шаг
к Глафире и коснулся слегка ее локтя, но тотчас же отскочил, потому
что Глафира
рванулась, как раненая львица, и, с судорожно подергивающимися щеками, вперив острые, блуждающие глаза в Горданова, заговорила...
И с тех пор я ни разу не был у Калининых, хотя и бывали минуты, когда я страдал от тоски о Наде и
рвалась душа моя,
рвалась к возобновлению прошлого… Но весь уезд знал о происшедшем разрыве, знал,
что я «удрал от женитьбы…» Не могла же моя гордость сделать уступки!
— Вася,
что с тобою? —
рванулся к нему Вернер.
Матвей вздрогнул,
рванулся к ней и заговорил быстро и возбужденно. Звуки славянского языка дали ему надежду на спасение, на то,
что его, наконец, поймут,
что ему найдется какой-нибудь выход…
Много я странствовал, хлопотал,
рвался, надеялся в эти двадцать лет — а все ни
к чему.
— Но я не могу выносить принуждений, — страстно возразил мальчик, — а военная служба не
что иное, как постоянное принуждение, каторга! Всем повинуйся, никогда не имей собственной воли, изо дня в день покоряйся дисциплине, неподвижно застывшей форме, которая убивает малейшее самостоятельное движение. Я не могу больше переносить этого! Все мое существо
рвется к свободе,
к свету и жизни. Отпусти меня, отец! Не держи меня больше на привязи: я задыхаюсь, я умираю.
Но этого я никогда не сделаю, все-таки среда в меня кое-что вложила, и вот в этой среде я буду тосковать о свободной и дикой воле, а если уйду шарлатанить, то будет тяжело,
что я не строитель жизни, потому
что я страстно
рвусь строить жизнь. Какой выход? Окончательно обкорнать себя, как Лелька, я не могу. Умереть? Жаль ведь, жизнь так интересна! Уйти в другую среду? Н-и-к-о-г-д-а! Все-таки эта среда — лучшая из лучших. Вот и тяжело мне.
Собака выла — ровно, настойчиво и безнадежно спокойно. И тому, кто слышал этот вой, казалось,
что это стонет и
рвется к свету сама беспросветно-темная ночь, и хотелось в тепло,
к яркому огню,
к любящему женскому сердцу.
При этом, для очистки совести, она припоминала,
что один студент, с которым она познакомилась в Москве, на каждом шагу восклицал: святое искусство! — и тем охотнее сделала эти слова девизом своей жизни,
что они приличным образом развязывали ей руки и придавали хоть какой-нибудь наружный декорум ее вступлению на стезю,
к которой она инстинктивно
рвалась всем своим существом.
То же,
что он ощущал теперь в своем сердце, было подобно буре среди густого мрака южной ночи, когда бурливое, седое море, клубясь и пенясь, взлетает высокими валами из своей бездонной пропасти и
рвется к пропасти неба, где изредка блестят яркие звезды и молниеносные стрелы то и дело бороздят мрачный свод, отражаясь в бушующих волнах.
У него точно
что порвалось в душе, та больная ниточка, которая привязывала его
к жизни.
Прознал я,
что вы в своем именье проживаете,
рвался идти, да сдерживался, потом решил, да слух прошел,
что вы в Петербург
к царю поехали.
Так именно, «куда-то
порываясь и дрожа молодыми, красивыми телами», зовут
к себе друг друга люди-жеребцы и люди-кобылы в зверином воображении нынешних жизнеописателей. Но для Толстого любовь человека — нечто неизмеримо высшее,
чем такая кобылиная любовь. И при напоминающем свете этой высшей любви «прекрасный и свободный зверь» в человеке, как мы это видели на Нехлюдове, принимает у Толстого формы грязного, поганого гада.
Подросток называет сестру свою Лизу «добровольною искательницею мучений». Так можно назвать всех без исключения героев Достоевского. Все они ищут мучений, все
рвутся к страданиям. «Страдание-то и есть жизнь». Отнять страдание — исчезнет жизнь, и останется такая пустота,
что страшно подумать.
Все,
что бессвязно копошилось в нем с той самой минуты, когда он внезапно объявил себя консерватором, все,
к чему он
порывался и
к обретению
чего делал тщетные попытки, — все нашло для себя осуществление в слове «борьба».
Господи! как же обрадовались мы этому звонку! с каким импетом
рванулись в залу театра! и как
рванулись вместе с нами все эти бесприютные, чающие движения воды, которые ни
к чему в жизни не могли приладиться, кроме бряцания, кокоток и шампанского!
Я уж не раз
порывался к Прелестнову с тех пор, как приехал в Петербург, но меня удерживала свойственная всем провинциалам застенчивость перед печатным словом и его служителями. Нам и до сих пор еще кажется,
что в области печатного слова происходит что-то вроде священнодействия, и мы были бы до крайности огорчены, если бы узнали за достоверное,
что в настоящее время это дело упрощено до того,
что стоит только поплевать на перо, чтобы вышла прелюбопытнейшая передовая статья.
— Хватай ее! — крикнул Босс. В тот же момент обе мои руки были крепко схвачены сзади, выше локтя, и с силой отведены
к спине, так
что,
рванувшись, я ничего не выиграл, а только повернул лицо назад, взглянуть на вцепившегося в меня Лемарена. Он обошел лесом и пересек путь. При этих движениях платок свалился с меня. Лемарен уже сказал: «Мо…», — но, увидев, кто я, был так поражен, так взбешен,
что, тотчас отпустив мои руки, замахнулся обоими кулаками.
— А
что твой «серко» Кузьма… Привык
к погребице, или все
рвется и мечется? — сказала она в присутствии нескольких дворовых.
— Я сама сирота,
к сироте-то у меня так сердце и
рвется; вы, тетушка, заменили им мать и отца, а мне никто не заменил, да и при жизни отца с матерью я была все равно
что сирота… Царство им небесное, место покойное… Не тем будут помянуты, отказались от дочки свой заживо…
Гришка не успел прийти в себя, как уже в дверях показалось несколько человек. Первое движение Захара было броситься
к лучине и затушить огонь. Гришка
рванулся к окну, вышиб раму и выскочил на площадку. Захар пустился вслед за ним, но едва просунул он голову, как почувствовал,
что в ноги ему вцепилось несколько дюжих рук.
—
Что ж тут такого обидного для Нестора Игнатьича в моем вопросе? Дело ясное,
что если люди по собственной воле четыре года кряду друг с другом не видятся, так они друг друга не любят. Любя—нельзя друг
к другу не
рваться.